— Мам, ну сколько можно? Когда ты наконец поймешь, что вот этим цирком ты мне жить мешаешь! Как только я выйду за порог, ты начнешь звонить и врать о том, что у тебя поднялось давление, повысился сахар, у тебя сердечный приступ и вообще, ты вообще вот-вот богу душу отдашь! Ты зачем это делаешь? Чтобы что? Чтобы дома меня оставить, к своей юбке привязать? Мам, надоело!
***
Кира стояла в прихожей, застегивая ремешок на новенькой туфле. Она очень торопилась. Сегодня был не просто вечер, сегодня решалось, поедет ли она в длительную командировку в Лион, о которой мечтала последние три года.
— Кирочка... — донеслось из глубины комнаты. — Доченька, ты уже уходишь?
Кира замерла, прикрыв на секунду глаза. Она глубоко вдохнула, стараясь не сорваться прямо сейчас, в дверях.
— Да, мама. Я же говорила тебе утром. И вчера вечером. У меня встреча с французской делегацией. Это важно.
Она вошла в комнату. Зинаида Петровна лежала на диване, обложившись подушками. На столике рядом стоял тонометр, заветный пузырек с желтоватой жидкостью и стакан воды. Лицо матери выражало ту степень страдания, которую обычно показывают в провинциальных театрах во время финальной сцены трагедии.
— Конечно, важно... — прошелестела Зинаида Петровна. — Езжай, конечно. Я уж как-нибудь... Только вот в груди так давит, будто кирпич положили. И левая рука... онемела совсем. Не чувствую пальцев, Кир.
Кира подошла к дивану, взяла тонометр и молча надела манжету на полное предплечье матери. Та картинно вздохнула, закатив глаза к потолку. Прибор зажужжал, накачивая воздух. Кира смотрела на экран: 125 на 80. Пульс 68. Как у космонавта, которого можно в небо запускать.
— Мам, давление идеальное, — Кира содрала липучку манжеты. — Хватит. Пожалуйста, просто хватит.
— Прибор врет! — вдруг оживилась Зинаида Петровна, и её голос окреп. — Это китайская дешевка! Я же чувствую, как у меня внутри всё клокочет. Ты сердце, сердце мое послушай! Оно же как птица в клетке бьется.
— Птица в клетке, — эхом повторила Кира, бросая прибор на стол. — Мама, на прошлой неделе, когда я собиралась к Глебу на день рождения, у тебя был «желчный приступ». Помнишь? Мы вызвали платную скорую, отдали пять тысяч, а врач сказал, что ты просто объелась блинов. А в позапрошлом месяце, когда я купила билеты в кино, ты «ослепла» на один глаз.
— Ты жестокая, Кира, — Зинаида Петровна приложила ладонь к затылку. — Вся в отца своего, покойного. Тот тоже не верил, пока я в обморок прямо в гастрономе не грохнулась.
— Папа ушел от тебя, потому что ты симулировала паралич ног три месяца, чтобы он не уехал на вахту! — выкрикнула Кира. — А когда он всё равно уехал, ты на следующий день пошла на танцы в парк. Я маленькая была, но я не идиотка, мама! Я всё видела!
Зинаида Петровна вдруг зашлась в сухом кашле.
— Вот... дождалась... Родная дочь обвиняет... Ох, воздуха не хватает... Форточку, Кира... открой форточку...
Кира посмотрела на часы. До встречи оставалось сорок минут. Глеб уже ждал её у метро. Она знала, что если сейчас останется, она пропустит шанс всей своей жизни.
— Мам, я ухожу. Лекарства на тумбочке. Телефон заряжен. Если правда станет плохо — звони в 112, а не мне. Поняла?
— Уходи... — Зинаида Петровна отвернулась к стене, натянув плед до подбородка. — Иди, гуляй со своими французами. А мать пусть тут и остынет. Никому я не нужна.
Кира вылетела из квартиры, с силой захлопнув дверь. В ушах всё еще стоял этот жалобный шепот, но она гнала его прочь.
— Не в этот раз, — твердила она себе, спускаясь по лестнице. — Больше я не куплюсь.
***
Глеб сидел за угловым столиком, нервно постукивая пальцами по скатерти. Увидев Киру, он заметно расслабился.
— Пришла всё-таки? — он встал, чтобы поцеловать её в щеку. — Я уже думал, у Зинаиды Петровны опять случится внезапное извержение вулкана или приступ тропической лихорадки.
Кира опустилась на стул, чувствуя, как мелко дрожат колени.
— Было близко, Глеб. В этот раз — инфаркт. Весь набор: давление, онемение, нехватка воздуха.
— Ого, растет мастерство, — Глеб усмехнулся, подвигая ей меню. — И как ты вырвалась?
— Сказала, чтобы звонила в скорую. Глеб, мне так тошно... Я чувствую себя последней тварью. А вдруг ей правда плохо?
Глеб взял её за руки. Его ладони были теплыми и сухими, и Кира почувствовала, как её немного отпускает.
— Послушай меня. Мы это проходили десятки раз. Твоя мама — профессиональный манипулятор. Она пожирает твое время, твою энергию, твою жизнь. Тебе тридцать два, Кира. Ты ни разу не была в отпуске без неё. Ты не съезжаешься со мной, потому что боишься, что она «умрет в одиночестве». Но она не умирает. Она вполне бодро ходит за пенсией и ругается с соседками, когда тебя нет рядом.
— Я знаю. Но этот её взгляд...
— Это актерская игра, — отрезал Глеб. — Давай забудем. Сегодня твой вечер. Господин Дюран скоро будет здесь. Если ты ему понравишься, Лион твой. И я поеду с тобой, помнишь? Мы уже всё решили.
В этот момент телефон в сумке Киры завибрировал. Она вздрогнула.
— Не бери, — тихо сказал Глеб.
Кира достала телефон. На экране светилось: «Мама». Она сбросила вызов. Через десять секунд телефон снова ожил. Снова «Мама». Потом пришло сообщение:
«Кира, помоги. Правда больно. Я в коридоре упала».
Кира показала экран Глебу. Тот только вздохнул.
— Старый трюк с коридором. В прошлый раз она там лежала два часа, а когда ты прибежала, выяснилось, что она просто не хотела вставать за пультом от телевизора.
— Наверное, ты прав, — Кира выключила звук и убрала телефон вглубь сумки. — Всё, я здесь. Я с тобой.
***
Встреча прошла блестяще. Господин Дюран, сухопарый француз с цепким взглядом, был очарован Кирой. Её знание языка, её хватка и понимание проекта произвели на него впечатление. К концу ужина вопрос с командировкой был практически решен.
— Вы очень талантливы, мадемуазель Кира, — Дюран улыбнулся, прикладывая руку к сердцу. — Нам в Лионе нужны такие люди. Жду вас в понедельник в офисе для подписания контракта.
Кира сияла. Они с Глебом вышли из ресторана, и ночной воздух показался ей сладким, как шампанское.
— Ну что, Лионская дева, — Глеб обнял её за талию. — Пойдем отметим?
— Давай просто погуляем, — попросила Кира. — У меня такое чувство, будто я гору с плеч сбросила.
Они бродили по набережной, строили планы, обсуждали, какую квартиру снимут во Франции. Кира почти забыла о матери. Почти. Глухое чувство тревоги все же копошилось где-то на задворках сознания, но она старательно затаптывала его.
Когда она вернулась домой, было уже за полночь. В окнах квартиры было темно.
— Спит, — подумала Кира, поворачивая ключ в замке. — Наверное, обиделась и спит. Завтра будет молчать весь день, изображая великомученицу.
Она зашла в прихожую, не включая свет, чтобы не будить мать. Но в коридоре что-то было не так. Пахло не валерьянкой. Пахло... как-то странно, холодом и сыростью.
Кира сделала шаг и наступила на что-то мягкое. Она вскрикнула и потянулась к выключателю. Свет ударил по глазам.
Зинаида Петровна лежала на полу, прямо у входа в кухню. Она была в ночной рубашке, одна рука была вытянута вперед, словно она пыталась дотянуться до телефона, который лежал в метре от неё на комоде. Лицо матери было не театрально-скорбным, как обычно. Оно было серым, с каким-то синюшным оттенком вокруг губ, а глаза были полуоткрыты.
— Мам? — Кира присела на корточки, её голос сорвался на шепот. — Мам, ну хватит. Это уже не смешно. Я вернулась, видишь? Всё хорошо. Давай вставай, пол холодный.
Мать не ответила. Кира коснулась её плеча — оно было ледяным. Сердце девушки пропустило удар и пустилось в безумный галоп.
— Мама! — Кира схватила её за руку, пытаясь найти пульс.
Рука была тяжелой, безжизненной. Кира приложила ухо к груди матери. Тишина. Только где-то глубоко внутри слышался какой-то странный, затухающий хрип.
— Нет, нет, нет! — Кира лихорадочно схватила телефон. — Только не сейчас! Пожалуйста!
Она набирала номер скорой, её пальцы не попадали по кнопкам.
— Оператор 42, слушаю вас...
— Помогите! Моя мама... она не дышит! Она на полу! — Кира кричала в трубку, срываясь на визг. — Адрес... Быстрее, пожалуйста!
— Девушка, успокойтесь. Пульс есть?
— Не знаю! Я не чувствую! Она холодная!
***
Бригада реанимации прибыла через семь минут. Для Киры эти минуты растянулись в вечность. Она сидела на полу, держа мать за голову, и шептала:
— Прости меня... мамочка, прости. Я думала, ты опять... Я думала, ты притворяешься. Пожалуйста, не умирай. Я никуда не поеду. Я останусь здесь. Только дыши...
Врачи работали молча и слаженно. Разряд дефибриллятора подбросил тело Зинаиды Петровны на полу. Еще один. Кира забилась в угол коридора, закрыв рот руками, чтобы не завыть.
— Есть ритм! — выкрикнул молодой врач. — Быстро на носилки! Интубируй!
Её оттолкнули, пронесли носилки. Кира бросилась следом, в чем была — в домашнем халате, наброшенном поверх платья, в одной туфле. В больнице её не пустили в реанимацию. Она сидела на узкой кушетке в приемном покое, глядя в одну точку. Через час вышел врач.
— Вы дочь? — спросил он, снимая маску.
— Да. Как она?
Врач вздохнул и сел рядом.
— Обширный инфаркт миокарда. Состояние крайне тяжелое. Вызвали бы вы нас на час раньше... Шансов было бы в разы больше. А так — была длительная гипоксия.
Кира почувствовала, как внутри неё что-то с треском ломается.
— На час раньше... — повторила она. — Я... я видела её звонки. Она писала мне. А я не ответила.
— Почему? — просто спросил врач.
Кира подняла на него глаза, полные слез.
— Потому что она... она последние десять лет «умирала» каждую пятницу. Когда я хотела выйти из дома. Она притворялась, доктор. Всегда. Я привыкла к этому. Я перестала ей верить.
Врач посмотрел на неё с сочувствием. Он, видимо, видел такое не в первый раз.
— Синдром пастуха и волков. Классика. Но в этот раз волки пришли по-настоящему.
***
Зинаида Петровна выжила. Но это была уже не та женщина, которая могла часами спорить о качестве кефира или картинно падать на подушки. Инфаркт и последующая кома превратили её в тень. Она почти не говорила, плохо двигалась и нуждалась в постоянном уходе.
Командировка в Лион, конечно, не состоялась. Кира позвонила господину Дюрану и, захлебываясь слезами, объяснила ситуацию. Глеб пытался её поддержать, но между ними выросла стена.
— Ты не виновата, Кира, — убеждал он её. — Ты не могла знать.
— Могла! — кричала она в ответ. — Я видела сообщение! «Мне правда больно». Она так никогда не писала. Обычно она писала «я умираю». А тут... «правда больно». Она чувствовала, Глеб. А я смеялась над ней в ресторане.
Через два месяца Глеб уехал во Францию один. Кира не поехала за ним в аэропорт. Она стояла у кровати матери в хосписе, поправляя ей одеяло.
— Мам, хочешь чаю? — тихо спросила она.
Зинаида Петровна медленно повернула голову. Её взгляд был туманным, она долго смотрела на дочь, словно пытаясь вспомнить, кто это.
— Кира? — наконец прошептала она.
— Да, мам. Я здесь.
— Ты... не ушла?
— Нет, мам. Я никуда не уйду.
Мать слабо улыбнулась.
— Я знала... Ты хорошая девочка. У меня... сердце...
Кира вздрогнула, рука непроизвольно потянулась к тонометру.
— Что, мам? Давит? Болит?
— Нет... — Зинаида Петровна закрыла глаза. — Просто... люблю тебя.
Кира села на край кровати и зарыдала, уткнувшись в худое плечо матери. Это была та самая близость, которой мать добивалась годами. Но цена этой близости оказалась невыносимо высокой.
***
Прошло полгода. Кира продала свою квартиру и переехала в пригород, поближе к реабилитационному центру. Она устроилась на удаленную работу переводчиком, проводя все свободное время с матерью.
Однажды, гуляя в больничном парке, она встретила женщину — дочь одной из пациенток. Та сидела на скамейке и плакала.
— Она снова это сделала! — всхлипывала женщина. — Опять сказала, что у неё приступ, лишь бы я не ехала на море. Я так устала от этой лжи!
Кира остановилась. Она посмотрела на эту женщину, на её молодую, полную жизни фигуру, и ей захотелось подойти и встряхнуть её. Закричать:
— Верь ей! Даже если она врет в сотый раз — верь! Потому что сто первый может стать последним.
Но она промолчала. Она просто подошла к инвалидному креслу матери и поправила ей шарф.
— Пойдем, мам. Скоро дождь.
Зинаида Петровна кивнула. Она теперь всегда соглашалась.
***
— Кира, ты спишь? — раздался голос из комнаты.
— Нет, мамочка. Иду.
Она вошла в спальню. Зинаида Петровна сидела в кровати.
— Знаешь... мне кажется, у меня сахар поднялся. Так в висках стучит... Посмотри, а?
Кира замерла.
— Сейчас, мам. Сейчас посмотрим.
Она достала глюкометр, привычно уколола матери палец. Цифры на экране были в норме.
— Всё хорошо, мам. Сахар в порядке.
— Да? — Зинаида Петровна разочарованно вздохнула. — Ну, может, это погода... Ты посиди со мной, Кир. Расскажи что-нибудь. Про Францию свою расскажи. Там правда красиво?
Кира присела на край кровати.
— Правда, мам. Очень красиво. Там есть такие старые дома, с балконами... И река. И мосты.
— А почему ты не поехала? — мать посмотрела ей прямо в глаза.
Кира сглотнула горькую слюну.
— Потому что я не хотела, мам. Мне и здесь хорошо. С тобой.
Зинаида Петровна погладила её по руке своей сухой, дрожащей ладонью.
— Вот видишь... А я всегда говорила — где родился, там и пригодился. Нечего там делать, у этих французов.
Кира смотрела на мать и понимала: та не чувствует вины. Она искренне верит, что всё сложилось так, как должно было. Что её болезнь — это просто способ восстановить справедливость.
— Она никогда не поймет, — подумала Кира. — И слава богу.
***
Через год Зинаиды Петровны не стало. Она ушла тихо, во сне, в своей собственной постели. Кира осталась одна жить в родительской квартире. Она посвятила себя помощи одиноким старикам в хосписе, где когда-то лежала её мать. Глеб со временем женился на француженке и окончательно осел в Лионе. Жалеет ли Кира? Наверное, нет. По крайней мере, совесть ее не мучает.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.