Встреча на перроне
На вокзале Николаевской железной дороги, в тот час, когда поезда уже начали свой разбег по бескрайним российским просторам, сошлись двое. Один из них, грузный, сытый, с довольным лицом, только что вышел из дверей буфета. Его губы, ещё хранившие следы недавнего обеда, лоснились, налитые маслом и свежестью, словно спелые вишни. Вокруг него витал аромат дорогого хереса и изысканного флер-д'оранжа — запах достатка и беззаботности .
Другой был тонок, суетлив и, казалось, состоял из одних углов. Он только что спустился по ступенькам вагона, навьюченный чемоданами, узлами и картонками, которые, словно непосильная ноша, оттягивали ему руки. От его пальто разило дешёвой ветчиной и застарелой кофейной гущей — запахом дорожной неустроенности и мелких забот . За спиной у него, точно две тени, маячили его домочадцы: худенькая, длинноподбородочная жена Луиза и долговязый сын-гимназист Нафанаил, щурившийся на яркий свет .
Радость узнавания
Порывисто обернувшись, толстый вдруг вскрикнул:
— Порфирий! Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!
Тонкий вздрогнул, выронил было картонку, но тут же лицо его озарилось. — Батюшки! Миша! Друг детства! Откуда ты взялся? — залепетал он, забыв про свою ношу .
Они сшиблись в крепких объятиях, троекратно, по русскому обычаю, расцеловались и отступили на шаг, чтобы разглядеть друг друга. Глаза их, вопреки сухой осенней погоде, были влажны. Оба чувствовали приятную ошеломлённость этой нечаянной радостью .
Разговоры о былом и настоящем
— Милый мой! Вот не ожидал! — тараторил тонкий, забыв представить семью. — Ну, погляди же на меня! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щёголь! Ах, ты, Господи!
Он суетливо обернулся к своим: — А это вот моя жена, Луиза, урождённая Ванценбах... лютеранка... А это сын мой, Нафанаил, ученик III класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!
Нафанаил, подумав, снял шапку, но подойти не решился, спрятавшись за отцовскую спину .
— Ну, как ты живёшь, друг? — спросил толстый, с искренним участием глядя на него. — Служишь где? Дослужился?
— Служу, милый мой! — бойко отрапортовал тонкий. — Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да Бог с ним! Жена уроки музыки даёт, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Пробавляемся кое-как. А ты? Небось уже статский? А?
В его голосе звучала та лёгкая хвастливость, которой отличаются люди, сумевшие, как им кажется, неплохо устроиться в жизни. Он даже приосанился, ожидая похвалы.
Роковое признание
Толстый, всё так же добродушно улыбаясь, покачал головой.
— Нет, милый мой, поднимай повыше. Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею .
В этот миг что-то неуловимо изменилось в воздухе. Тонкий, только что сиявший открытой улыбкой, вдруг побледнел, окаменел. Прошла секунда, и лицо его странно искривилось, растянувшись в широчайшую, но совершенно неестественную улыбку, от которой, казалось, посыпались искры. Он съёжился, сгорбился, сузился на глазах . Даже его чемоданы, узлы и картонки, стоящие на перроне, словно съёжились и поморщились вместе с хозяином. Длинный подбородок жены вытянулся ещё больше, а Нафанаил, испуганно вытянувшись во фрунт, лихорадочно застегнул наглухо все пуговицы своего гимназического мундира .
Метаморфоза
— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с... — захихикал тонкий, вибрируя на какой-то новой, несвойственной ему ноте .
Толстый поморщился.
— Ну, полно! Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание! — мягко попытался он вернуть прежнее тепло.
— Помилуйте... Что вы-с... — ещё больше съёжился тонкий, заискивающе глядя на собеседника снизу вверх. — Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги...
Он суетливо схватил застывшего в струнку сына: — Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом... — представляя их заново, словно важному начальнику на приёме.
Финал
Толстый открыл было рот, чтобы возразить, но, взглянув на это искажённое подобострастием лицо, на котором было написано «столько благоговения, сладости и почтительной кислоты», почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота . Ему стало невыносимо противно. Он молча отвернулся, протянул тонкому руку на прощание.
Тонкий с чувством глубокого благоговения пожал три его пальца, поклонился всем туловищем, рассыпаясь в хихиканье: «Хи-хи-хи-с...». Жена его заулыбалась, а Нафанаил для полноты картины шаркнул ножкой и, не рассчитав движений, уронил свою новую фуражку. Вся троица застыла в немом восхищении, провожая взглядом удаляющуюся фигуру «толстого», который так и не оглянулся .
Послесловие
Эта короткая сцена обнажила всю глубину пропасти, которую люди порой выкапывают между собой, забывая о простом человеческом достоинстве. Чехов не случайно дал своим героям имена лишь в начале рассказа, а потом оставил им только безликие прозвища — «толстый» и «тонкий» . Толстый (Миша) в этой истории оказывается носителем естественного, человеческого начала. Тонкий (Порфирий) и его семейство — это плоть от плоти той среды, где социальный статус затмевает всё: дружбу, радость встречи и простое уважение к себе и другому .
Памятники героям этого рассказа сегодня можно встретить в разных городах — в Таганроге, на родине писателя, и в Южно-Сахалинске. Бронзовые фигуры навсегда застыли в момент той самой встречи, напоминая нам о том, как легко потерять своё лицо, преклонив колени перед чином .
