Нина всегда заваривала чай слишком крепким. Светлана говорила об этом каждый раз — садилась за стол, морщилась, отодвигала кружку на край и всё равно пила до дна. Двадцать три года они знали друг друга так близко, что даже эта мелочь стала чем-то вроде ритуала. Нина заваривала. Светлана морщилась. Обе смеялись.
В тот вечер в конце октября Светлана позвонила в половине одиннадцатого. Нина уже лежала в постели с книгой — читала один и тот же абзац третий раз подряд, потому что мысли всё время уезжали куда-то к работе, к сломавшемуся котлу, к тому, что завтра снова понедельник.
— Нин, мне нужно тебе кое-что сказать. Только ты не пугайся.
Нина села. Книга упала на пол.
— Говори.
— Анализы пришли. — Голос у Светланы был ровный, но в этой ровности было что-то неправильное, как у человека, который очень старается не заплакать. — У меня онкология. Поджелудочная.
Нина потом не могла вспомнить, что именно говорила в ту ночь. Помнила только, что сидела на кровати до двух часов, держала телефон обеими руками и что за окном долго ехала какая-то машина с включёнными фарами — полоска света медленно ползла по потолку и пропала.
Они познакомились в восемьдесят девятом, в очереди за молоком. Светлана стояла впереди с двухлетним Антошкой на руках, Нина — сзади с авоськой и термосом. Антошка потянулся к термосу, Светлана обернулась извиниться — и как-то само получилось, что они простояли два часа и вышли вместе. Молоко кончилось раньше, чем они дошли до кассы. Обе засмеялись — и это был, наверное, самый простой способ стать подругами.
Они пережили вместе девяностые, дефолт, развод Нины с Геннадием в две тысячи пятом. Светлана тогда каждый вечер приходила к Нине с пирожками и сидела, пока та не засыпала. Нина не просила — Светлана просто приходила. Это было понятно без слов.
Потом у Нины умер отец и осталась дача в Луговом — шесть соток, старый дом с прогнившим крыльцом, но с малиной, которую отец сажал ещё в восьмидесятых. Нина не могла там бывать без слёз, но и продавать не хотела. Дача стояла, Нина платила взносы, каждое лето собиралась поехать — и не ехала.
Диагноз Светланы потребовал операции в платной клинике. Районная больница давала очередь на март, а сейчас был октябрь — и Светлана говорила, что врач сказал: ждать нельзя.
— Сколько? — спросила Нина.
— Операция семьсот пятьдесят. Плюс анализы, плюс капельницы после. Восемьсот, наверное. Может, чуть больше.
Нина помолчала.
— Я найду.
— Нин, у тебя нет таких денег.
— Я найду, — повторила она.
Дачу она выставила на «Авито» в пятницу, в субботу уже показывала, в воскресенье ударили по рукам. Восемьсот двадцать тысяч — покупатель торговался, Нина не стала. Пока оформляли документы в МФЦ, она стояла у окна и смотрела на парковку внизу. Думала об отцовской малине. Потом перестала думать.
Расписку она взяла — Светлана сама предложила, Нина согласилась скорее для порядка, чем из недоверия. Написали от руки, на листке из блокнота: «Я, Светлана Игоревна Мороз, получила от Нины Александровны Самсоновой денежные средства в размере 800 000 (восемьсот тысяч) рублей в качестве займа, обязуюсь вернуть по мере возможности». Нина убрала листок в ящик стола рядом со старыми квитанциями и забыла о нём.
Светлана плакала. Обнимала Нину прямо на улице, у подъезда, под мелким холодным дождём. Говорила: «Ты единственная, единственная, я не знаю, что бы я без тебя».
Нина похлопала её по спине, как хлопают детей.
Зимой Светлана писала редко — то не было сил, то процедуры, то плохо спала. Нина не давила. Присылала иногда смешные картинки, голосовые сообщения по вечерам — просто так, чтобы Светлана знала: есть кто-то, кто думает о ней. Ответы приходили короткие: «Спасибо, подруга», «Держусь», однажды — просто сердечко.
К весне голосовые стали реже. Потом пропали совсем.
Нина решила не беспокоить — лечение, наверное, тяжёлое. Написала в апреле: «Как ты?» Синие галочки появились через день. Ответа не было.
В мае она позвонила. Телефон был выключен.
Нина подумала: что-то случилось. Нашла номер Антошки — он ответил после третьего гудка, голос был сонный и немного раздражённый.
— Антон, это Нина, подруга мамы. Как она?
Пауза. Короткая, но Нина её почувствовала.
— Нормально она. Выздоровела. — И после секунды: — Она сейчас занята, наверное.
— Я просто хотела узнать...
— Я передам, что вы звонили.
Он отключился. Нина посмотрела на телефон, потом положила его на стол и пошла мыть посуду. Мыла долго, хотя тарелок было три.
В июне Нина поехала в «Мегу» за новыми шторами в спальню. Старые выцвели ещё два года назад, но всё как-то не доходили руки. В субботу она встала рано, доехала на маршрутке, взяла номерок в очередь к консультанту — и пошла пока посмотреть на стенды сама.
Она их увидела у эскалатора.
Светлана была в белой льняной рубашке, которой Нина никогда не видела, — лёгкой, летней, явно не дешёвой. Волосы перекрашены и подстрижены — не так, как раньше, а как-то иначе, моложе, что ли. Загорелая. Смеялась над чем-то, запрокинув голову.
Рядом с ней был Геннадий.
Бывший муж Нины. Геннадий Самсонов, которого она не видела восемь лет.
Он держал Светлану под руку и нёс пакет из спортивного магазина. Что-то говорил — тихо, близко к её уху. Светлана снова засмеялась и взяла его за руку.
Нина стояла в трёх метрах.
Она не успела отойти. Светлана подняла глаза — и увидела её.
Секунда. Две. Три.
Светлана не отпустила руку Геннадия. Она просто смотрела на Нину — без страха, без растерянности, почти спокойно. Только сжала его ладонь чуть крепче.
Геннадий обернулся. Увидел Нину. Отвёл взгляд.
— Нина. — Светлана первая нарушила тишину. Голос у неё был ровный. — Давно не виделись.
Нина почувствовала, как в ладони у неё — номерок из «Меги», мятая бумажка с цифрой сорок семь. Она сжала его, бумага хрустнула, и этот звук был почему-то очень громким.
— Ты выздоровела, — сказала Нина.
Не спросила. Сказала.
— Да. — Светлана чуть подняла подбородок. — Врачи молодцы. Всё хорошо.
— Врачи, — повторила Нина.
Молчание длилось, наверное, секунды три. Геннадий разглядывал витрину рядом — внимательно, как будто его вдруг заинтересовали чехлы для лыж.
— Ну, мы торопимся, — сказала Светлана. И добавила — почти мягко, как будто это что-то объясняло: — Ты понимаешь.
Они ушли к эскалатору. Нина смотрела им вслед — белая рубашка, спортивный пакет, его рука у неё на пояснице.
Она простояла так, наверное, минуты две.
Потом разжала кулак. Номерок с цифрой сорок семь был весь смят. Она положила его в карман и пошла к выходу — не за шторами, просто к выходу, просто чтобы идти куда-нибудь.
Уже в маршрутке, у окна, она вспомнила про расписку.
И вдруг — совершенно отчётливо — вспомнила, как Светлана писала её. Быстро, торопясь, стоя у кухонного стола. Как ручка немного не писала, и она нажала сильнее. Как листок был из её, Нининого, блокнота — с печатным адресом сверху, потому что Нина покупала такие для деловой переписки.
С адресом. С датой. С полным именем и суммой прописью.
Нина достала телефон и набрала номер своей соседки Тамары Викентьевны, которая тридцать лет проработала в районном суде.
— Тамара, — сказала она. — Ты сейчас занята?
Продолжение этой истории выйдет завтра! Подписывайтесь на канал «Истории с характером», чтобы узнать, чем закончится эта история — и что Нина сделала с распиской.