Цецен Балакаев
Из «КРЫМСКИХ ФРЕСОК» (Летних этюдов)
Жене Наташе с любовью
«СТАРУХА И КАРАДАГСКИЙ ЗМЕЙ»
Коктебельская быль
В Коктебеле август стоял сухой и звонкий, как пересохшая раковина, приложенная к уху. В ней гудел тот особый, внутренний гул, который Волошин называл дыханием Океана. Солнце выжигало полынь на холмах, и она горчила в воздухе так, что першило в горле. Море, синее до черноты, лениво облизывало гальку, оставляя на ней шипящую полосу пены.
Я часто видел её на пустынном берегу за посёлком, там, где Карадаг вставал из зыбей своей каменной гривой, трагической и горделивой, словно окаменелое пламя. Местные звали её урьянкой – колдуньей. Была она стара, смугла, как сама земля, и глаза её, выцветшие до бирюзы, смотрели так, будто видели не нас, а сквозь нас – туда, где море смыкается с небом.
В тот вечер ветер вдруг переменился. Бриз, до этого нёсший пряный жар степей, упал, и от моря потянуло сыростью, холодом и йодистой горечью водорослей. Солнце садилось за Хоба-Тепе, зубчатый хребет, и в воздухе повисла та щемящая недосказанность, когда звуки слышатся особенно ясно.
Старуха сидела на корточках у самой воды, перебирая тёмными, узловатыми пальцами какие-то корешки. Волна, лизнув гальку, оставила у её ног клок пены, и в этом шипении мне почудились первые такты «Заколдованного места» Шумана – глухая, вкрадчивая тревога.
– Змей играет, – вдруг сказала старуха, не оборачиваясь. Голос у неё был сухой, как шелест тамариска.
Я невольно взглянул на море. Там, где солнце уже коснулось края воды, разлилась багровая дорожка. И в этой дорожке, далеко-далеко, что-то мелькнуло. Не дельфин – те играют близко, кувыркаются. Это было длинное, тёмное, встало над водой на миг тонкой, высокой дугой и снова ушло вглубь, оставив на воде расходящийся, жирный круг.
– Давно, рыбаки сети ставили, – продолжала старуха, словно читала старую, всем известную книгу, – а он поднял голову меж двух шаланд. Маленькая голова, на лошадиную походила, только зубы – как у сазана-переростка, в три ряда. Глаза – чёрные, с плошку. И шея, как лебединая, только толщиной в мачту. Музыку слушал.
– Какую музыку? – спросил я, чувствуя, как ветер холодит спину под рубашкой.
– Максимилианову. – Старуха кивнула в сторону дома Волошина, что темнел на берегу. – Он тут часто на рояле играл, когда луна вставала. Грига играл, а змей из Карадага выплывал и слушал. Ему эта тоска по земному люба. Он ведь сам из тех времён, когда горы огнём дышали. В нём кровь окаменелая поёт.
Она умолкла. В наступившей тишине было слышно, как звенит воздух. Или это звенели во мне строчки, читанные у Волошина:
«Люби мой долгий гул, и зыбких взводней змеи,
И в хорах волн моих напевы Одиссеи.
Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь,
И обоймут тебя в глухом моём просторе
И тысячами глаз взирающая Ночь,
И тысячами уст глаголящее Море...»
– Всякая тварь из моря выходить может, если срок придёт. – Снова заговорила старуха, и голос её стал глубже, таинственней. – Или если музыка позовёт.
– Вы его видели? – спросил я шёпотом.
Она медленно повернула ко мне лицо. В сумерках оно казалось вырезанным из старого пергамента, а глаза горели последним отражением зари.
– Отец тоже видел, давно. – Сказала она тихо. – В шторм рыбаки сетью голову его вытянули. С гривой, как у жеребца, и с зубами. Страх на них напал такой, что они её обратно за борт кинули. А я на берегу стояла. И видела, как она в воду упала. И вода над ней закипела, запела. Будто орган подводный загудел. – Она помолчала. – То был знак. Не для них – для меня. Что всё живое, что было в начале, – оно и в конце будет. И в море, и в горе, и в душе человеческой.
Волны зашипели сильнее. Из-за тучи, набежавшей на остаток зари, вырвался месяц, тонкий, как лезвие серпа, и бросил на воду дрожащую, неверную дорожку. В шуме прибоя мне явственно послышались аккорды – мощные, скорбные, что клубятся мрамором всех веков.
«В час моего ночного бреда
Ты возникаешь пред глазами –
Самофракийская Победа…»
Я хотел спросить ещё, но старуха поднялась легко, не по годам, и пошла прочь, в темноту, к горе. А я остался один на берегу. И долго ещё смотрел на воду, где за зубцами Карадага, в подводных пещерах, может быть, и сейчас слушал эту музыку ветра и прибоя древний, как сам Хаос, змей. И было в этом мире всё – вверху, как и внизу – исполнено высоких соответствий: и каменная грива горы, и пенный след за кормой ушедшей лодки, и вечная, ничем не объяснимая тоска человеческой души по чуду.
© 2026, Санкт-Петербург
4 марта 2026 года
Первая публикация: «Новый русский журнал» секции критики Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России, март 2026