- "Главные из ошибок того времени относятся не к героям и мученикам войны, а к тогдашней дипломатии нашей и к военной администрации. Главная ошибка та, что нельзя было доводить Россию до нашествия всей Европы. Нельзя было устраивать свои отношения к соседям так, что в минуту опасности, когда нужны друзья, почти все оказались врагами".
- "Очевидно, и тогда, как и теперь, сентиментальное доверие к благородству и благодарности соседей было худшею из политик".
- "В сущности, мы сами являлись авангардом вражеского нашествия и в союзе с ним разоряли то, что были обязаны защищать. Неприятель только доканчивал остатки после нашего собственного саморазгрома".
- "Дух народный—основная пружина нации, но в современных условиях государство хорошо сделает, если не будет возлагать чрезмерных надежд на этот дух. Где его взять? Эта роскошь создается веками".
28 августа 1912 г.
Единственно, чем мы достойно можем почтить предков, это подражанием им. Ни шум похвал, ни колокольный звон, ни гул салюта не слышим в царстве теней. Если в чём возрождается душа предков, то в великих деяниях, напоминающих их дела. Но только в великих деяниях, ибо от грехов своих и ошибок предки сами отреклись перед смертью и повторять эти ошибки после смерти их было бы оскорблением священной памяти.
В чём же следует подражать предкам? Прежде всего и после всего в мужестве их, в способности бороться за своё отечество до конца. Но не только в мужестве, а и в труде их. Читаешь биографии генералов той эпохи и поражаешься, до какой степени они много поработали на своём веку прежде, чем выступать против Наполеона. Возьмите Кутузова, Барклая, Багратиона. Их формулярные списки следовало бы иметь на мраморных досках военных школ.
Ещё юношей Кутузов отличился в сражениях при Ларге и Кагуле. При отражении Турок под Алуштой потерял глаз (пуля в висок). Подавлял восстания крымских Татар, осаждал Очаков (ещё одна тяжёлая рана в голову), отличился при взятии Измаила, сражался с Наполеоном под Аустерлицем, вёл победоносную войну с Турцией, а в промежутках служил на всевозможных административных поприщах: бывал и послом, и губернатором, и директором, и инспектором.
Барклай, на седьмом году от рождения записанный в капралы, ещё юношей принимал участие в штурме Очакова, в поражении Турок под Каушанами, при взятии Аккермана и Бендер. Участвовал в шведской войне 1790 г., в польской войне 1794 г. (штурм Вильны), во французской войне 1806 г. Оказал целый ряд подвигов во многих сражениях и израненный вышел в отставку. Но в шведскую кампанию он опять на коне и делает знаменитый переход через Кваркен. Менее 50 лет от роду он был военным министром, но лестница к этому посту у него была не из трёх ступеней, как иногда бывает нынче, а из длинного ряда подвигов и побед.
Изумительный Багратион провёл несколько лет розовой юности в кавказской войне (тяжелая рана), затем шла турецкая война 1788 г., польская война, (штурм Праги), итальянский поход, подвиги в семи итальянских битвах, переход через Альпы и подвиги в швейцарских битвах, подвиги в немецких битвах (1805 г.), знаменитый Шенграбен, Аустерлиц и все почти сражения 1806-7 гг. Затем шведская война (занятие Аландских островов), затем турецкая война с целым рядом побед...Помимо всего прочего, это был чисто физический неутомимый труд без отдыха и срока...
Так работали наши генералы 12-го года прежде, чем им довелось выступить на последний свой великий экзамен при Бородино.
Насколько можно, будем подражать предкам в их трудолюбии и отваге. Но лишь этими качествами и исчерпывается урок, который мы обязаны извлечь из той эпохи. И тогда, кроме подвигов, делались, как может быть всегда делаются, роковые ошибки, которым и подражать было бы не почтением, а оскорблением предков.
Главные из ошибок того времени относятся, впрочем, не к героям и мученикам войны, а к тогдашней дипломатии нашей и к военной администрации.
Главная ошибка та, что нельзя было доводить Россию до нашествия всей Европы. Нельзя было устраивать свои отношения к соседям так, что в минуту опасности, когда нужны друзья, почти все оказались врагами.
Наше правительство слепо верило в дружбу Австрии и Пруссии, за которых русские армии сражались в трёх кровопролитных войнах, но очевидно слепая вера эта не была достаточно обоснована. После трогательной клятвы в вечном союзе Фридриха III и Александра I над гробом Фридриха Великого, прусский король через три года вступил в коалицию против нас с Наполеоном и обусловил, что в случае разгрома России Пруссия получит Курляндию, Лифляндию и Эстляндию.
Очевидно, и тогда, как и теперь, сентиментальное доверие к благородству и благодарности соседей было худшею из политик. И нам, и потомкам нашим, не следует подражать предкам в преклонении пред германскими интересами и в растрате великих сил, которых у нас тогда не хватило для собственной самозащиты.
У нас много говорили и писали о гениальном будто бы плане отступления перед нашествием до Москвы и если бы понадобилось, то хоть до глубин Сибири. Мне же кажется, этот план продиктован был отчаянием и беспомощностью, и считать его образцом для подражания никак нельзя. Наилучшим планом было бы, конечно, не отступать, а собрав достаточные силы, разбить Наполеона на самом пороге Родины.
Против 500-тысячной армии, состоявшей наполовину из крайне разношёрстных и вообще плохих войск (ибо лучшие ветераны во всей Европе погибли в предыдущих войнах) Россия могла бы без особого напряжения выставить 700 тысяч и даже миллион (этот миллион и даже свыше его Россия и выставила в борьбе с Наполеоном, но слишком поздно).
Отступать пред нашествием, сжигая на своём пути города и деревни и истребляя всё, что могло бы быть полезно неприятелю,—этот способ может быть был безвреден в эпоху нашествия Дария на Скифов, 2400 лет тому назад. Но этот способ уже не спас Россию от завоевания при нашествии Готов, Варягов и Татар. Скифский способ обороны, правда, применялся не раз в нашей позднейшей истории, и ещё при Петре Великом сослужил нам некоторую службу. Но при Петре Великом Россия имела всего 13 миллионов жителей вместо теперешних 160. Россия на пути Карла XII в значительной степени уже была пустыней и дополнить опустошение, может быть, не было слишком большой жертвой.
Нельзя сказать того же об эпохе Наполеона: его армия шла хоть и по редко заселённой, но всё же культурной стране. Предварительное разорение её собственными руками было настоящею катастрофой. В сущности, мы сами являлись авангардом вражеского нашествия и в союзе с ним разоряли то, что были обязаны защищать. Неприятель только доканчивал остатки после нашего собственного саморазгрома. Как хотите, этот способ обороны не из лучших, и в этом мы уже решительно не можем подражать предкам.
Через 100 лет после Наполеона Россия преобразилась до неузнаваемости. Все условия жизни до того новы, что надеяться на применение старого способа было бы безумием. Подумайте об одном: сто лет тому назад Россия не имела ни одной железной дороги, ни одного шоссе, обеим армиям приходилось двигаться по просёлку, с трудом проходимому даже для местных жителей. В захолустных частях той же Витебской или Смоленской губерний вы до сих пор ещё можете встретить образчики путей сообщений той эпохи. Нужно оценить, какое сопротивление нашествию оказала сама земная поверхность. Именно чрезмерность трения остановила Наполеонову машину и заставила её развалиться.
Нынче совсем другая обстановка: от границы в центр России ведут многочисленные железные дороги и шоссе, которые испортить при отступлении невозможно, да это повлекло бы и миллиардные издержки. Население теперь втрое и местами вчетверо гуще, чем сто лет назад, стало быть и вред разорения был бы вчетверо больший, чем тогда. Защищавшие когда-то Россию леса повырублены, болота в значительной степени осушены, реки обмелели, поля возделаны гораздо лучше, города и селения приняли более промышленный вид. Населению теперь некуда разбегаться, некуда прятаться, и сжигать дотла столетием налаженную культуру оно добровольно не захочет.
Новые условия, впрочем, таковы, что населению, пожалуй, не будет и основания обращать свою родину в пустыню. Единственные возможные нашествия—германское и австрийское—едва ли будут рассчитывать на продовольствие из самой России. Хотя нынешняя колоссальная армия—вдвое или втрое больше наполеоновской—всё съест на своём пути, но главное её питание будет очевидно железнодорожное, чего не было при Наполеоне. Если наш двухколейный путь в Сибирь предполагается достаточным для питания армии в случае новой войны, то для немецкого нашествия имеется целая сеть путей, к которым нужно прибавить пароходства.
Так как план немецкого нашествия не есть легенда, а предприятие вполне реальное, «на всякий случай» кропотливо разработанное в Германии, то нелишне напомнить, что для питания новой «великой армии» в числе других источников намечены и два следующие: во-первых, наши военные запасы, которые предполагаются к захвату в Польше и в Прибалтийском крае, во-вторых—запасы многочисленных и всегда богатых немецких колоний, которые по странной тоже случайности расположены как раз по линиям нашествий.
Так как мы с русским простодушием давно выпустили хлебную нашу торговлю из русских рук и передали в руки Евреев и Немцев, то ничего не будет удивительного, если армиям нашествия не придётся хлопотать о хлебе. Добровольное сожжение своих хлебных запасов Евреями и Немцами, Поляками и Латышами из чувства пламенной любви к России едва ли составляет условие, на которое мы можем рассчитывать. Как ни оценивать саморазорение России в 1812 г., едва ли этот подвиг когда-нибудь повторится. «Пожар Москвы способствовал ей много к украшенью», но теперешняя Москва, мне кажется, не станет сжигать себя с целью не сделаться добычей врага. Теперешняя Москва совсем не та Москва, что звали «большою деревней». Теперь это огромный и блестящий город с неисчислимым вложенным в него капиталом, город, не желающий быть сожжённым—ни своими, ни чужими. И Москва, и Петербург за эти сто лет сделались во много раз доступнее для иноземного нашествия, но именно потому сделались и требовательнее в отношении их обороны. В качестве столиц великой державы они чувствуют за собой право на особенную защиту государства. Не найдя её, они едва ли и сами—подобно Парижу в 1871 году—окажутся в состоянии чем-нибудь быть полезными государству.
На вечные времена останется неизменным один закон: побеждают мужественные, желающие победить. Но мы не должны ни на минуту обманывать себя, будто одного мужества достаточно для победы. Если бы допустить нескромность и признать, что наше поколение способно на тот же геройский подъём, что одушевлял предков, то явится вопрос, сумеем ли мы лучше предков организоваться для обороны. А необходимо сделать это лучше предков, или вернее—лучше тогдашнего военного ведомства.
Несмотря на то, что к войне у нас готовились год и даже больше, ко дню перехода Наполеона через Неман наша армия была далеко не готова—ни количественно, ни качественно. Она была вдвое или втрое меньше, чем могла быть, и пополнялась новобранцами, не втянувшимися в военное ремесло.
Кутузов писал гр. Салтыкову за три дня до Бородинской битвы: «Ради Бога, милостивый государь граф Николай Иванович, постарайтесь, чтобы депо рекрутские второй линии приближались к Москве, дабы армию содержать в некотором комплекте. Если полки мои в комплекте, то ей Богу! никого не боюсь».
Ни полки, ни припасы их, к сожалению, не были в комплекте. Не было в армии единства командования, как и хорошо сорганизованного совета. За год с лишком подготовки и за 2,5 месяца отступления до Бородино у нас не успели ни выбрать, ни укрепить позиций по дороге к Москве. О больших крепостях я уже не говорю,—но у нас не догадались устроить для Французов чего-нибудь, например, вроде Севастополя или Плевны, наскоро созданных и наделавших страшных бед враждебным армиям. За недостатком шанцевего инструмента не могли укрепить даже Бородинского поля.
Ростопчин, актёрствовавший в Москве, удосужился прислать оттуда шанцевый инструмент лишь накануне битвы. Может быть, за недостатком именно укреплений пришлось почти половину нашей артиллерии—около 200 пушек - прятать в тыл в резерв, из страха потерять их, и в результате мы потеряли под Бородино на 25-27 тысяч больше, чем Французы (55 тыс. против 28-30 тыс.). В подобных—слишком жестоких—упущениях нам не следует подражать предкам. Устрой мы не спеша в течение 2,5 месяцев укреплённый лагерь у Царёва-Займища или на другой, более выгодной, чем Бородино, позиции,—мы заставили бы неудержимо катившуюся лавину «великой армии», потерявшей 2/3 сил, разбиться в прах, и никогда Наполеону не видать бы священных стен Кремля.
Если сто лет назад неготовность военного ведомства мы оплатили разорением нескольких губерний и потерей Москвы, то тем опаснее была бы неготовность армии нашей теперь. Дух народный—основная пружина нации, но в современных условиях государство хорошо сделает, если не будет возлагать чрезмерных надежд на этот дух. Где его взять? Эта роскошь создается веками. Героизм как цветы на дереве—бывает не всегда в наличии. Случаются у народа, как у отдельных людей, полосы уныния и малодушия и даже хуже того—равнодушия к отечеству.
Воспитанные в патриархальной замкнутости крепостного строя, все сословия наши сто лет назад отличались высоким патриотизмом. На призыв к пожертвованиям московские купцы отваливали десятки (и даже говорят, до сотни) миллионов, а в последнюю войну потомки тех же купцов, несравненно более богатые, вернули правительству через Морозова, подписной лист с тремя с полтиною пожертвований. Об этом рассказывает г. Дорошевич в своей недавней статье.
В годину острого унижения Отечества московские миллионеры (не все, конечно) сочли возможным поддержать инородческую революцию, и фабрики некоторых купцов явились цитаделями бунта. Очевидно, что дух некоторых сословий за сто лет у нас довольно резко переродился. Сам народ далеко уже не тот, что прежде. Даже армия уже не совсем та. К годовщине великого нашествия мы переживаем новые военные бунты и заговоры, а в таких прославленных оплотах России, как Кронштадт и Севастополь, приходится объявлять военное положение.
Этим я не хочу сказать, что в случае войны народ и армия изменят Отечеству, я уверен, что до этой низости не доживёт Россия,—но, трезво взвешивая все новые условия, я думаю, что государственность наша должна быть до крайности осторожной. Даже предки сделали большую ошибку, понадеявшись на один лишь дух народный,—мы же с такою надеждой рисковали бы самим существованием империи.
Явится или не явится патриотическое одушевление, но Россия должна победить в ближайшей войне, а для этого в наш машинный век прежде всего нужны машины, превосходные машины и наилучшее искусство владеть ими. Кажется, нет более пламенных патриотов, чем дикари и варвары, но хорошо направленный пулемёт мог бы в один час остановить целое нашествие Атиллы и Тамерлана. Одна современная батарея была бы достаточна, чтобы в полчаса закончить троянскую войну и погасить славу величайших полководцев от Александра Великого до Наполеона включительно.
Да,—даже Наполеона следует считать теперь в бесконечно-далёком прошлом. В Бородинской битве пушки, заряжаемые с дула, палили на полверсты, а ружья—на 300 шагов. Теперь и дальность, и меткость, и скорострельность, и сила разрушения увеличились в десятки раз, а поражаемое тело человеческое осталось тем же. Ясно, что одним одушевлением на войне ничего не сделаешь, как ничего не сделаешь с порохом без пушки и ядра. Кроме храбрости, нужна колоссальная техническая работа, и без неё мы пропали. Надо помнить, что если дух героя управляет оружием, то и оружие управляет духом героя. Отвага Ахиллеса в значительной степени объясняется тем, что он кроме пятки был неуязвим ни для какого оружия. Отвага Роланда значительно вызывалась его волшебным мечом. Дайте нашей армии оружие, необходимое для победы, и уверенность в оружии пробудит неодолимый дух. Мы удивляемся богатырству Суворовской армии, но часто забываем, что эта армия была превосходно обучена, превосходно снабжена и превосходно вооружена наилучшим в тот век оружием. В войне с Наполеоном артиллерия наша была лучше наполеоновской.
Будем же подражать предкам во всём, что давало им превосходство пред иными народами и вело их к победе. В том же, что вело их к несчастиям и ошибкам, подражать им не будем.
