Анатолий Борисович Мариенгоф (1897-1962) – русский поэт-имажинист, прозаик, драматург, написал свои воспоминания о себе, о тех, с кем был знаком, о близком друге Есенине в 1953-1956 годах. Три произведения – «Роман без вранья», «Мой век, мои друзья и подруги», «Это вам, потомки!» составили «Бессмертную трилогию», изданную в замечательной серии "Мой 20 век".
Я начала читать трилогию со второй части - «Мой век, мои друзья и подруги». Книга эта была опубликована уже после смерти Мариенгофа, но в сокращённой и приглаженной цензурой версии под названием «Роман с друзьями», а в полном виде в СССР вышла только в 1988 году.
Я поверила Мариенгофу с самых первых слов его мемуаров:
«Какой бы дьявольской памятью человек ни обладал, он не может буквально запомнить фразы и слова, порой сказанные полстолетия тому назад! Но суть, смысл, содержание диалогов сохранились в неприкосновенности. Такова человеческая память. В этом наше счастье, а иногда беда».
По крайней мере, Анатолий Борисович честно говорит, что дословно запомнить, что и как было, - невозможно. А меня всегда удивляло, когда мемуаристы описывают дословно разговоры, которые происходили полвека назад.
Начинает свои воспоминания Анатолий Мариенгоф традиционно: с раннего детства, с родного города Нижнего Новгорода, с родителей.
Широко известна фотография Мариенгофа с Есениным, где Есенин – кудрявый блондин, а Мариенгоф – франт с приглаженными тёмными волосами, расчёсанными на пробор. Жаль, что не сохранилось детских фотографий Анатолия Борисовича, где он, судя по его описанию, был похож на девочку.
«Родители одевают меня самым оскорбительным образом: я хожу не в штанах, как положено мужчине, а в платьицах — голубеньких и розовых. Волосы длинные — ниже плеч».
Такая была в начале ХХ века мода. И Мариенгоф очень переживал по этому поводу, завидуя сыну дворника Мите:
«Никому на свете я так не завидовал, как Мите. Его залатанные брючки из чертовой кожи, его громадные рыжие штиблеты, унаследованные от старшего брата, его волосы, подстриженные в кружок, как у нашего полотера, — все это было пределом моих мечтаний».
Анатолий рано потерял мать, она умерла от рака желудка, и тем более тепло и искренне воспринимаются строки его воспоминаний, посвящённые отцу. Отец понимал сына, разрешал ему не ходить в школу, когда тому не хотелось, помогал разобраться в друзьях и подругах, выслушивал его первые стихотворные опусы, а критиковал их тактично и бережно. Похоже, что вырос Анатолий в хорошей семейной обстановке.
Когда началась первая мировая война, 17-летний Анатолий служил юнгой на трехмачтовой учебной шхуне, которая ходила по Балтийскому морю, в том числе и в иностранные порты. Началу войны глупые мальчики обрадовались. Но командование приказало им затопить в финском порту шхуну и вернуться на родину по железной дороге, чтобы немцы не торпедировали и не затопили корабль. Берегли молодёжь, понимали, что человеческие жизни - это самое важное.
Вернувшись домой, в Пензу, где на то момент жила семья, Анатолий собрался было на фронт, но мудрый папа отговорил сына, ведь ему ещё надо было доучиться.
Папа Анатолия вообще был весьма прогрессивным человеком в вопросах воспитания: он сам в первый раз повёл юного сына в кафешантан, несмотря на явное осуждение знакомых:
«Анатолий все равно бы отправился в шантан. Вот я и решил: пусть уж лучше пойдет со мной, пойдем вместе».
Так для Анатолия была разрушена запретная сладость кафешантана. Не правда ли, папа в самом деле был мудр?
На фронт Анатолий попал два года спустя, в 1916 году. Служил он в инженерно-строительных войсках, на передовой побывать ему не пришлось.
Самые революционные дни Анатолий провёл дома, в Пензе, куда приехал в отпуск. В целом, отношение его к большевикам было вполне лояльным, как и у его отца. До тех пор, пока во время уличных боёв с белочехами отец не погиб от шальной пули, прямо возле собственного дома. Для Мариенгофа это было огромным ударом, потому что на улицу его отец вышел вслед за ним, за сыном, чтобы загнать его домой. Поэтому Анатолий Борисович всю оставшуюся жизнь чувствовал свою вину в смерти своего отца.
После смерти отца Мариенгоф уехал из Пензы в Москву, где примкнул к имажинистам и начал свой путь в новой поэзии.
Одним из первых изданных произведений Мариенгофа стала его поэма «Магдалина», вышедшая в 1919 году с посвящением «С любовью Сергею Есенину». Ленин, прочитав эту поэму, спросил, сколько лет автору. И, узнав, что около двадцати (Мариенгофу было 22), с сожалением сказал: «Больной мальчик». Мариенгоф очень обиделся и на «мальчика», и на «больного».
Прочитала я эту поэму Мариенгофа (в тексте книги её нет). Думаю, недалёк от истины был Ленин.
Анатолий Мариенгоф относительно рано женился, в 25 лет, в 1922 году. Его женой стала молодая актриса Камерного театра Анна Борисовна (Нюша) Никритина. В юности она была не сказать, чтобы красавица, но с очень примечательной внешностью. А в пожилом возрасте мы все её можем вспомнить: в фильме «Человек-амфибия» она играла мать Зуриты – помните, которая говорила сыну: «Для тебя у неё закрыта дверь, а для другого открыто окно».
Сам Мариенгоф говорил о ней: некрасивая красавица.
Очень уничижительно написал Анатолий Борисович о Зинаиде Райх: ко времени их знакомства она уже была женой Мейерхольда. О самом Мейерхольде, кстати, Мариенгоф написал гораздо больше и лучше.
«Райх актрисой не была — ни плохой, ни хорошей. Ее прошлое — советские канцелярии. В Петрограде — канцелярия, в Москве — канцелярия, у себя на родине в Орле — военная канцелярия. И опять — московская. А в канун романа с Мейерхольдом она уже заведовала каким-то внушительным отделом в каком-то всесоюзном департаменте…
Щедрая природа одарила ее чувственными губами на лице круглом, как тарелка. Одарила задом величиной с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию. Кривоватые ноги ее ходили по земле, а потом и по сцене, как по палубе корабля, плывущего в качку. Вадим Шершеневич в одной из своих рецензий после очередной мейерхольдовской премьеры нагло скаламбурил: «Ах, как мне надоело смотреть на райхитичные ноги!» Эпоха, к счастью, была не чересчур деликатной.
Во второй рецензии он написал еще наглей: «Конечно очень плохо играла Зинаида Райх. Это было ясно всем. Кроме Мейерхольда. Муж, как известно, всегда узнает последним»…
Хорошей актрисой Зинаида Райх, разумеется, не стала, но знаменитой — бесспорно. Свое черное дело быстро сделали: во-первых, гений Мейерхольда; во-вторых, ее собственный алчный зад; в-третьих, искусная портниха, резко разделившая этот зад на две могучие половинки; и наконец, многочисленные ругательные статейки. Ведь славу-то не хвалебные создают! Кому они интересны? Это бы давно надо понять нашим незадачливым критикам».
Как колоритно описано кафе, где собирались в 1919 году поэты-новаторы, футуристы и имажинисты, где обсуждались их творения!
«Кафе поэтов «Домино» помещалось на Тверской, 18, как раз против теперешнего телеграфа.
Я заметил, что чувством иронии иногда обладает и загадочный рок. Тот самый загадочный рок, с которым каждый из нас вынужден считаться, хотя бы мы и не верили в него. А я говорю это к тому, что над футуристической вывеской «Домино» во весь второй этаж растянулась другая вывеска — чинная и суровая. На ней черными большими буквами по белому фону было написано: «Лечебница для душевнобольных». Вывеска радовала наших многочисленных врагов, а нас повергала в отчаяние, как самое настоящее бедствие. Но ничего поделать мы не могли, так как во втором этаже действительно пытались лечить сумасшедших.
В тот предвесенний вечер 1919 года в маленьком зале, плавающем в папиросном тумане ржаво-серого цвета, Громовержец выступал с докладом «Наши урбанисты — Маяковский, Мариенгоф, Шершеневич»…
Курили мужчины, курили женщины. Причем на каждую обыкновенную приходилось примерно две простiтутки. Пар валил не только из открывающихся ртов, но и от стаканов с морковным чаем. Температура в зале была ниже нуля, но не настолько ниже, чтобы могла охладить литературные страсти».
Громовержец – так в своих мемуарах Мариенгоф называет некоего критика, «жирного и коротконогого», фамилии его, впрочем, не указывая. Так вот, на описываемом собрании этот самый Громовержец называет поэзию имажинистов дегенеративной, их самих – вырожденцами, при том, что обсуждаемая троица находилась тут же, на сцене. Впрочем, критикуемые поэты тоже не стеснялись в выражениях, отвечая критикам. Вот какие нешуточные страсти бушевали в те переломные годы!
Конечно, Мариенгоф несколько утрирует, описывая то собрание, но…
«В те годы подобные эмоции не считались предосудительными. В левых театрах висели плакаты следующего содержания: «Аплодировать, свистеть, шикать, топать ногами и уходить из зала во время действия РАЗРЕШАЕТСЯ»».
С Маяковским Мариенгоф особо близок не был, но сущность его одинокой натуры, кажется, уловил:
«…никогда я не видел Маяковского вдвоем или в тесной дружеской компании. Никогда не видел его с веселым, молодым и счастливым глазом.
А если доводилось нам перекинуться несколькими фразами, он либо острил, либо пытался острить, словно не имел права бросить слово-другое просто так. От этого становилось тяжело, скучно и как-то не по себе».
Интересную версию приводит Мариенгоф о связи его, Есенина и Якова Блюмкина.
«Большевики не так давно заключили мир с немцами. Чтобы разорвать его, Яков Блюмкин по решению левоэсеровского ЦК пристрелил в Москве немецкого посла графа Мирбаха.
Выстрел был хорош, но мира он, как известно, не нарушил. Немцы выдохлись. Им уже было не до войны с нами из-за мертвого графа.
Убийцу немедленно посадили в ВЧК.
Не имея особого желания встать к стенке, он кого-то выдал, кого-то предал и за счет жизней своих товарищей по партии спас собственную жизнь.
Блюмкин был лириком, любил стишки, любил свою и чужую славу. Как же не прилепиться к нам, состоявшим тогда у нее в избранниках? И он прилепился ласково, заискивающе. К тому же левоэсеровское ЦК вынесло решение: «Казнить предателя». Опять для Блюмкина запахло смертью. А он — как мы уже знаем — не очень-то любил этот запах. Впрочем, как и большинство жалких смертных. И вот Блюмкин сделал из нас свою охрану. Не будут же левоэсеровские террористы ради «гнусного предателя» (как именовали они теперь своего проштрафившегося «героя») приканчивать бомбочкой двух молодых стихотворцев.
Перед закрытием на ночь «Кафе поэтов», Блюмкин всякий раз умоляюще говорил:
— Толя, Сережа, друзья мои, проводите меня.
Свеженький член ВКП(б), то есть Блюмкин, жил тогда в «Метрополе», называвшимся 2-м Домом Советов.
Мы почти каждую ночь его провожали, более или менее рискуя своими шкурами».
Страшное было время, когда в один миг из уважаемого гражданина можно было превратиться в предателя и врага.
«Как нетрудно догадаться, при первом удобном случае Сталин расстрелял Блюмкина… под пение, вернее — хрипение, «Интернационала».
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов! —
только и успел прокричать наш романтик.
Это мне рассказал член коллегии ВЧК Агранов, впоследствии тоже расстрелянный.
А когда поставили к стенке старика Мейерхольда, он, как мне передавали, воскликнул:
— Да здравствует революция!
Это мой век».
Конечно, одна из основных тем мемуаров Мариенгофа – это его дружба с Сергеем Есениным. Вот как пишет Мариенгоф, к примеру, о Есенине и его женщинах:
«…когда-то Есенин хотел жениться на дочери Шаляпина, рыженькой, веснушчатой дурнушке.
Потом — Айседора Дункан.
И все для биографии.
Есенин — Шаляпина!
Есенин — Дункан!
Есенин — Толстая!
Кого же любил Есенин?
Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх.
Вот ее, эту женщину, с лицом белым и круглым, как тарелка, эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, ее — единственную — и любил».
Мариенгоф подробно рассказывает историю знакомства Сергея Есенина с Айседорой Дункан, ведь всё это происходило на его глазах и зачастую при его непосредственном участии. На замечание Мариенгофа о том, что Айседора старше Есенина, Сергей Александрович ответил:
«— А я люблю пожилых женщин».
Есенин и Дункан познакомились в 1921 году. Есенину было 26 лет, а Айседоре 44 года. В наше время никто не осмелится назвать 44-летнюю женщину пожилой.
Впрочем, влюблённость Есенина длилась недолго. Совсем скоро он начал называть особняк Дункан на Пречистенке, куда переехал, «клятым», а саму Айседору – Дунканшей.
«Есенин пленился не Айседорой Дункан, а ее мировой славой. Он и женился на ее славе, а не на ней — пожилой, отяжелевшей, но еще красивой женщине с искусно окрашенными волосами — в темно-темно-красный цвет…
Есенин был любимым. Изадора любящей. Есенин, как актер, подставлял щеку, а она целовала».
Мариенгоф переживал за друга, ведь они с 1919 года жили вместе, были неразлучны, но к тому времени и сам Мариенгоф уже был женат, так что холостяцкой жизни друзей пришёл конец.
Вот только счастья Сергей Есенин, похоже, так и не обрёл.
«Айседора Дункан любила Есенина большой любовью большой женщины.
Жизнь была к ней щедра и немилосердна. Все дала и все отняла: славу, богатство, любимого человека, детей. Детей, которых она обожала.
Есенин уехал с Пречистенки надломленным, а вернулся из своего свадебного путешествия по Европе и обеим Америкам безнадежно сломанным».
О состоянии Есенина перед его трагическим уходом:
«В последние месяцы своего трагического существования Есенин бывал человеком не больше одного часа в сутки.
От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание.
А за первой, как железное правило, шли — вторая, третья, четвертая, пятая…».
Он лечился в психиатрических клиниках и старыми, проверенными, и самыми новейшими, современными способами, но всё было безрезультатно. Потому что в медицину надо верить, а он уже ни во что не верил и ничего не хотел.
«К концу 1925 года решение «уйти» стало у него маниакальным. Он ложился под колеса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом".
Это как же надо было так нерасчётливо жить, чтобы так быстро, так рано растратить всего себя!
Более подробно, более откровенно об их с Есениным взаимоотношениях Мариенгоф написал в «Романе без вранья» (хотя куда уж подробнее и откровеннее), но об этом произведении будет отдельный разговор, чуть позже.
Между прочим, в следующих главах Мариенгоф пишет о Маяковском, о том, как тот закончил свою жизнь, но такой горечи уже в словах не чувствуется. Мариенгоф не очень верит в разбившуюся о быт любовную лодку Маяковского, пишет о том, что этих любовных лодок явно было больше, чем одна. Но стоили ли они рокового выстрела?
Очень хорошо написал Мариенгоф о Василии Ивановиче Качалове (Шверубовиче – у него было польско-белорусское происхождение) и его жене Нине Николаевне Литовцевой (между прочим, нынешний наш министр культуры Ольга Борисовна Любимова – правнучка Качалова и Литовцевй)
С иронией – об Алисе Коонен, о Борисе Ливанове
«У Ливанова имелась своя жизненная философия, стратегия и тактика.
— В гостях, Толя, — поучал он, — Боже тебя упаси садиться под винегрет. Так на нем и погибнешь. Всегда садись, друже, под зернистую икорку или балычок».
О Рюрике Ивневе:
«Рюрик Ивнев писал не только очень хорошие стихи, но и очень плохие романы. Поэтому их охотно печатали и еще более охотно читали.
Поэтому Шершеневич любил повторять Крылатую фразу Мережковского: «Что пОшло, то и пошлО». И даже обмолвился эпиграммой:
Не столько воды в Неве,
Сколько в Рюрике Ивневе.
А Есенин говорил: «Наш Рюрик пишет романы очень легко. Легко, как мочится»».
С большой любовью и нежностью пишет Мариенгоф о своей жене, которую ласково называет Мартышкой (не он один, её все так называли). Как он повёз её в 1923 году рожать в Одессу (благо, дело было в июле), как переживал за неё, как они ждали этого своего первенца!
Вот, кстати, о воспитании детей:
«Теперь, на седьмом десятке, я понял, что природа не права. Родить должны бабушки. Отцами должны быть дедушки. Тогда, вероятно, наши дети были бы намного лучше воспитаны. Бабушки и дедушки философичней, терпеливей, мягче. Да и жизненного опыта у них побольше. На собственных молодых глупостях кое-чему научилась. А то рожают горячие девчонки. В воспитателях ходят почти сопливые мальчишки, ничего не смыслящие в этом трудном деле. Какой вздор!»
Кирилл рос очень умным, развитым ребёнком, мама с папой очень его любили. Он учился в 9-м классе, ему было всего 16, когда он «сделал то же, что Есенин». У Мариенгофа даже рука не поднялась написать всё своими словами, так, как есть. Что случилось с мальчиком такое, что ему жизнь стала не мила? Он ушёл, не объяснив…
Нет больше горя и нет сильнее боли…
Анатолий Борисович пишет о том, что он бил слишком интеллигентным, слишком культурным, слишком деликатным отцом: никогда не заходил в комнату сына без стука, никогда не рылся в его вещах, никогда не читал его дневников, даже если тетрадка лежала на столе открытой. А если бы прочитал, может, и понял бы, что у сына на душе, какая боль его мучит, и, возможно, смог бы ему помочь.
«Отцы, матери, умоляю вас: читайте дневники ваших детей, письма к ним, записочки, прислушивайтесь к их телефонным разговорам, входите в комнату без стука, ройтесь в ящиках, шкатулочках, сундучках. Умоляю: не будьте жалкими, трусливыми «интеллигентами»! Не бойтесь презрительной фразы вашего сына или дочери: «Ты что — шпионишь за мной?»
Это шпионство святое.
И еще: никогда не забывайте, что дети очень скрытны, закрыты. Закрыты хитро, тонко, умело, упрямо. И особенно — для родителей. Даже если они дружат с ними. Почему закрыты? Да потому, что они — дети, а мы — взрослые. Два мира. Причем взрослый мир при всяком удобном и неудобном случае говорит: «Я большой, я умней тебя». А малый мир в этом сомневается. И порой довольно справедливо сомневается».
Вообще хочу сказать, что читать прозу Мариенгофа – это сплошное удовольствие. Его стиль – это россыпь иронии, самоиронии и мудрости. Вот, к примеру:
«…никогда не надо подслушивать. Особенно, если судачат о вас. Ведь за спиной говорят правду! Еще на такое нарвешься, что будет тошно на земле жить».
«Оказывается: все в жизни не за горами — и юность, и зрелость, а за ней, черт побери, и старость. Я бы сказал, не столь уж мудрая, как брюзжащая и самовлюбленная».
А заканчивает свои воспоминания поэт Анатолий Мариенгоф строками Пушкина:
«Я молюсь словами Пушкина:
Не дай мне Бог сойти с ума,
Нет, легче посох и сума».
Сам же Анатолий Борисович в полном разуме дожил до 65 лет и умер в свой день рождения, 24 июня 1964 года.
Раньше я читала у Мариенгофа роман "Циники", и мой отзыв на этот роман здесь: