У всякого дела есть свой уклад, свои обычаи и своя история. Так же, как всякий предмет отбрасывает тень, так и любое явление, тянет за собой хвост прошлого. Питейная история в этом отношении исключения не составляет. Через русские кабаки, трактиры и винные лавки прошло великое множество народу. Каждый из этих посетителей является хоть и маленькой, но частичкой городской истории. Из этих вот самых «частичек» и складывается то, что называется наше прошлое – обычаи, уклад, привычки, – которые оказывают на всех нас влияние куда большее, чем то, что написано «по истории» в школьных учебниках и «правильных» книжках. Итак, начнем-с.
Что пили?
Из напитков коломенцы былых времен отдавали предпочтение настойкам. Водка тогда была неважного качества, большей частью «полугар» плохой перегонки - ржаная водка 38 градусной крепости, название которой происходит от способа определения качества путем отжига. Вылитое в клейменую металлическую мензуру «очищенное хлебное вино» поджигалось, и должно было выгореть ровно наполовину мерки.
Более крепкую водку называли «пенником» - она стоила дороже, но так же качеством не отличалась. Для «поправки» водку настаивали на травах, ягодах и фруктах, отбивая неприятные запахи и улучшая вкус.
По этому поводу уроженец Коломны романист Лажечников написал так:
«Пили, правда, много, очень много, но с патриотизмом - все свое доморощенное: целебные настойки под именами великих россиян, обессмертивших себя сочинением этих питий наравне с изобретателями железных дорог и электрических телеграфов, и наливки разных цветов по теням ягод, начиная от янтарного до темно-фиолетового».
Наиболее популярной была водочная настойка «Ерофеич», получившая название то ли от знаменитого виноторговца Василия Ерофеича, то ли от московского цирюльника Ерофеича, настаивавшего водку на травах и лечившего ею людей. Цирюльник тогда был отчасти медиком, равным фельдшеру. Так вот, легендарный этот Ерофеич настаивал на тысячелистнике, английской мяте, чебреце и золототысячнике спиртовую смесь в 45 градусов крепости. И, как говорят, ему удалось, пользуя этой настойкой графа Алексея Григорьевича Орлова, вылечить его от желудочного недуга. Вот вроде бы после того настойка получила собственное имя и приобрела необычайную популярность.
Кроме «Ерофеича» в большом ходу была «Перцовая», «Рябиновка», «Листовка» - настойка водки на молодых листьях и почках смородины, «Травник», а равно и иные произведения разных мастеров и рецептур. Из более легких напитков в Коломне большим спросом пользовалось «полушампанское», как называли тогда яблочный сидр, производившийся на Арбатской улице. И конечно много пили пива. Кто побогаче, те варили свойское, остальные довольствовались произведениями многочисленных коломенских пивоварен, которые традиционно располагались на Москворецкой улице.
Где пили?
К началу XIX столетия в Коломне было два трактира: один на Житной площади, другой между мостом через Коломенку и башней кремля, которую называют «Маринкиной». Но, уже через несколько лет число подобных заведений увеличилось, и трактир открылся в доме, некогда построенном отцом Ивана Ивановича Лажечникова, после того, как за казенную недоимку по поставкам соли дом был продан с торгов. Сейчас этот комплекс зданий известен как «Дом Лажечникова» и в нем расположен филиал краеведческого музея.
Именно у этого заведения нашел себя родной дядя другого писателя и выходца из Коломны, поповского сына Никиты Петровича Гилярова-Платонова, Фёдор Матвеевич, который прожил удивительную, насыщенную приключениями жизнь. В молодости Фёдор Матвеевич попал под действие указа, которыми время от времени духовное сословие «очищали» от лишних людей, выводя из него неучей и тех, кто не имел никакого места в приходах. Исключенным из духовного сословия молодым людям лежал прямой путь в солдаты, а это по тем временам означало «навсегда». Отец Фёдора, поп Матвей, поехал хлопотать в Москву, и долго валялся в ногах московского наместника, чем тронул сердце его супруги, попросившей мужа снизойти к просьбе «столь почтенного иерея». Избавленного от солдатчины Фёдора удалось «пристроить», определив на службу в Нижний Земский суд – была такая уездная судебно-полицейская инстанция.
Выслужив чин губернского секретаря, дядюшка Никиты Петровича вышел в отставку, и свои досуги заполнял мелкими аферами, извлекая доходы довольно рискованным способом - он добивался получения компенсаций «за понесенные оскорбления». Каков гусь!?
Ареной его упражнений был трактир на Большой улице, возле которого в базарные дни этот дядя задирал подвипивших мужиков, нарываясь на оскорбление, чтобы потом при содействии знакомых полициантов «слупить с них за бесчестие». Одним из трофеев дяди Феди был калмыцкий тулуп, в который он облачался, отправляясь к трактиру. Этим тулупом отставной губернский секретарь очень гордился и любил под хорошую руку рассказать, как именно, от кого и за что он его «слупил».
Как пили?
Двери питейных заведений были открыты для всех, кроме представителей духовного сословия. Специальной подпиской те, кто принимал священнический или дьяконский сан, обязывались воздерживаться от визитов в кабаки. Выглядела эта подписка так:
«В силу 28 пункта приложения Духовного регламента сею сказкой обязуется в том, чтоб ему от ныне и впредь никогда для питий хмельных напитков отнюдь в питейные дома не ходить и не бесчинствовать, не шуметь на улице пьяному, а паче того в церкви».
Однако же это вовсе не обозначало, что русское священство сплошь состояло из трезвенников. Отнюдь, отнюдь не состояло! И неправильная эта манера, впадать в крайности – либо чернить поповское сословие, обвиняя во всех грехах, либо наоборот, разрисовывать его безгрешным. Люди они были самые обыкновенные. Живые. С присущими всем нам потребностями. Пивали отцы честные. Мимо рта не проносили. В старое время даже модно было чеканить на серебряных стаканчиках для водки надпись «ея же и монасии приимлют». Что было чистой правдой.
Отражая эту правду, Никита Петрович Гиляров-Платонов в своей книге «Из Пережитого» оставил такую заметку об отце митрополита Филарета, достойнейшем протоиерее Михаиле Фёдоровиче Дроздове:
«Не для того, чтобы положить тень, а для того, чтобы восстановить истину с мясом и костями, по совести должен помянуть, что родители приснопамятного владыки были люди со слабостями. Они не гнушались приносами кизлярской водки и сами не прочь были выкушать. Михаила Фёдоровича, случалось, приносили на руках из лавок возле Пятницких ворот. Так говорила Коломна».
Судя по этим замечаниям, Михаил Фёдорович пил с большим разбором. Русские распробовали «кизлярку» придя на Кавказ в XVIII веке, и для современников протопопа Дроздова это была такая новинка, к которой только-только привыкали. Производили этот напиток, как следует из его названия, в дагестанском городе Кизляре. По сути «кизлярка» это не водка и не коньяк, а что-то среднее, самостоятельный напиток, получаемый путем перегонки из виноградного сырья. На вкус «кизлярка» чуть сладковата, на цвет она соломенного оттенка. После неё не мучит похмелье, но штучка эта весьма коварна - пьется исключительно мягко, а крепость у неё серьезная, отчего вкрадчивая кизлярка с ног сбивает незаметно. Видимо, Михаил Дроздов так и попадал в коварные «кизлярские тенета», навещая лавки у Пятницких ворот.
Школьная традиция
Сам процесс воспитания священства вовсе не предусматривал полного отказа от горячительных напитков. В старой коломенской Семинарии право студентов старших классов выпивать молча признавалось семинарским начальством. За образец воспитательных процессов в этом учебном заведении был взят старинный уклад киевской духовной Академии, в которой студентам «приемлить» не возбранялось.
Порукой тому гоголевский богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобец, с их нежной привязанностью к горилке. Такие подробности попадали на страницы литературной классики прямо из гущи жизни.
Не на пустом же месте родилась история про то, как преподаватель Семинарии, остановив бежавшего поздним вечером семинариста философского класса озадачив его вопросами:
- Кто? Куда? Зачем?
Получив столь же содержательный ответ:
- Философ, в кабак, за водкой.
После чего студент и был отпущен.
Категорического вреда в алкоголе тогда не видели. В излишестве – да, но не в самом процессе потребления. Опять же, учиться семинаристы начинали лет с 10-12, и для начала проходили четыре низших класса: фару, инфиму, классы грамматики и синтаксимы. Потом шли классы пиитики, риторики, а за ними высшие классы философии и богословия. Весь курс занимал лет 12-13, а то и более. В старших классах Семинарии обретались дюжие бородачи, которые интересы имели совсем не детские. Поэтому, как писал Гиляров-Платонов «привычка вкушать хмельное старшим семинаристам велась издавна».
Отец Никиты Петровича, уже будучи настоятелем храма Никиты Мученика в Коломне, рассказывая о своем учении в Семинарии, припоминал кабачок в Запрудах, куда любили наведываться семинаристы. Ходили они в Запруды к цирюльнику, так как при императоре Павле I было приказано семинаристам особым образом стричься спереди, заплетая позади косу и брить бороду. Под цирюльней находился винный погребок, куда после цирюльника заскакивала семинарская братия, чтобы хватить «романеи» - сладкой настойки на виноградном вине.
***
И даже когда вслед за кафедрой епископа Семинарию перевели в Тулу, а на её месте возникло Духовное училище, в котором старшие классы были «упразднены» до синтаксимы, право выпивки за «старшими» сохранили. Первый смотритель коломенского Духовного училища Иродион Степанович Сергиевский, ставший родственником митрополита Филарета, женившись на его сестре Ольге Михайловне, традиции Семинарии, из которой вышел сам, соблюдал нерушимо.
Сам отец-смотритель не гнушался проводить в компании «синтаксистов» в свободный час, называемый на училищный лад «рекриацией». В какой-нибудь пригородной роще Иродион Степанович вместе со своими подопечными угощался горячительными напитками, пел с ними канты – многоголосные духовные и светские распевы, - играл с учениками в лапту и чехарду. Такая вот у них была демократия, корни которой уходят в традиции средневековых университетов.
Покончили с этими обычаями в коломенском Духовном училище буквально за один день, по приказу нового смотрителя училища протоиерея Невостроуева, устроив экзекуцию под названием «сечение под звонком». Этот вид наказания так же унаследован был от старой Семинарии.
Производилась экзекуция в торжественной обстановке, в присутствии всех учеников и учителей при звоне малого сигнального колокола, подвешенного в училищном коридоре. Обычно им подавали знак начала и окончания урока, теперь же звон сопровождал взмахи розг, которыми «вкладывали ума в задние ворота» провинившимся, задавая ритм исполнителям.
Такому затейливому наказанию подвергли три десятка «старших» учеников, уличенных в неумеренном питье, а некоторых даже в посещении домов терпимости. После торжественной порки четверых особо провинившихся вышибли из училища. Присутствовавший при «секуции под звонком» Никита Гиляров-Платонов, уже годы спустя, писал: «Училище было потрясено необычностью расправы и после того я уже не слыхал, чтобы за учениками вообще или за кем-то в особенности водилась привычка вкушать хмельное».
Ну, это, я думаю, Никита Петрович преувеличивает. Если сам он не пил, так это ничего не значит. Просто стали пить аккуратнее и вести себя осторожнее. Вот как мы в армии, например… Впрочем, это уже совершенно другая история.