– Шшшш... – шепчет ветер в старой печной трубе.
– Тщщщ... – бабушка поправляет сползшее одеяло на вздрагивающем во сне мальчике. Он просыпается от прикосновения, садится на кровати, глаза широко раскрыты от страха.
– Бабуль, не уходи! Мне страшно! – в голосе слёзы, в глазах – ужас.
– Чего ты боишься, милый? – бабушка садится на край кровати, притягивает внука к себе, гладит по вспотевшему лбу.
– Ты уйдёшь, а ко мне леший придёт! Или кикимора болотная!
– Страсти-то какие, Мишенька... Ох, получит дед, опять свои сказки страшные рассказывал. Где бы ещё семилетний ребёнок начитался про таких чудищ? – ворчит бабушка, но в голосе нежность. – Хочешь, раскладушку у порога поставлю и там лягу? Никого к тебе не пущу!
– Бабуль, а тебя они не тронут?
– Куда уж им, я старенькая, и не таких видывала. Ты засыпай, не бойся. Никто в твою комнату не войдёт.
– А через окно?
– А там Жучка тебя охранять будет. Всех этих леших разгонит своим лаем...
– Лешие не боятся собак. Они же волшебные, – бормочет мальчик, но уже успокаивается. И вправду, чего бояться? Во дворе бегает сторожевой пёс, за стенкой похрапывает дед, рядом сидит бабушка. Никто не даст в обиду младшего в семье. Можно спать...
– Шшшш... – шуршат колёса по разбитой дороге. На старенькой «Ниве» всё сложнее добираться по просёлочной дороге к окраине деревни, и женщина за рулём тихо ворчит на то, что такие поездки убивают машину. Но чего только не сделаешь ради обещания сыну?
– Баба! Дед! Я приехал! – сухощавый парнишка бежит к крыльцу, на ходу убирая с лица отросшую чёлку. – Я год без троек закончил, мама сказала, могу всё лето у вас провести!
– Миша! – старики обнимают подросшего за зиму внука, украдкой вытирая слёзы. – Какой большой стал, жених прямо...
– А где Жучка? – только сейчас парнишка понимает, что во дворе стоит непривычная тишина.
– Не пережил он зиму, – вздыхает дед, опуская глаза. – Куда ж ему, четырнадцатый год разменял. Вон, под старой яблоней похоронили.
Нет больше Жучки. Верного друга детских забав. Что для человека юность, для собаки – старость. Но поплакать о нём можно тайком в подушку, а пока надо столько всего рассказать. Об учёбе, о поступлении в колледж, про Олю с параллельного класса, которая подарила первый поцелуй. И спросить, как тут живётся бабушке с дедушкой. Много ли варенья закатали осенью, хватило ли дров до весны. Бабушкиных пирожков наесться. Тех самых, с картошкой и грибами. И с дедом в сарае вишнёвой наливки глотнуть. Уже можно, пятнадцать лет, как-никак...
Воспоминания. У меня остались только они. Давно нет того старого домика на окраине маленькой деревни. Да и деревни уже нет. Дома выкупили и снесли. На их месте автострада с безликим названием «М-105».
Только бабушки и дедушки не стало ещё раньше. Бабушки – в тот год, когда я поступил в колледж. Сначала сессия, потом лютые крещенские морозы и полное бездорожье. Купленная вместо «Нивы» низенькая «Ауди» просто не проехала бы к деревне. А там и звонок деда с единственного на всю деревню телефона. Тогда сквозь треск в трубке он растерянным голосом пробормотал:
– Миша, бабушка... Дай лучше маму.
– Как же дед один?! Мам, давай я ему скажу! – мать лишь отмахивается. Она битый час уговаривала дедушку переехать к нам, но он стоял на своём.
– Где родился, там и помру, да и кому за могилкой ухаживать? Вы раз в год приезжаете, а я порядок люблю...
Он и ухаживал. Пять лет. Даже когда стал совсем плох. Но, приезжая на лето, я продолжал просить деда переселиться в город. Он лишь качал головой и ставил на стол бутылку наливки. Теперь, когда бабушки не стало, он спокойно мог пить на кухне. И только этим глушил пустоту одиночества.
В один из ноябрьских промозглых дней не стало и деда. Тётя Валя, продавщица из деревенского ларька, позвонила и сказала, что он не пришёл утром за свежим хлебом, хотя всегда по понедельникам первым стоял у витрины. Тётя Валя ждала деда весь день, даже отложила ему самую румяную булку. Только прийти за ней было уже некому.
Сколько лет прошло с тех пор? Десять? Мне больно до сих пор. Не все потери лечатся временем.
– Шшшш... – шумят машины на трассе под балконом.
– Тщщщ, – просыпаюсь от тихого голоса рядом. Снова разбудил жену своим ворочанием.
– Опять кошмары? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне.
Пожимаю плечами. Казалось бы, это был хороший сон. О том, как семилетнего меня бабушка заботливо кутает в цветастое одеяло и вполголоса напевает что-то смутно знакомое. Вроде ту песенку о коне высоком, что воды не хочет. За стенкой кряхтит дед, у него постоянно на непогоду ломит поясницу. Под окном тихонько скулит Жучка. А я разглядываю рисунок на старом ковре и в полудрёме вижу среди узоров голову того самого коня.
– Шшшш... – шелестят ветви за окном. Под утро разыграется жуткая гроза, но я буду спокойно спать. В этом доме мне ничего не страшно, ведь рядом дедушка, бабушка и Жучка. Моему детскому уму кажется, что так будет всегда. Ведь только дети могут слепо верить в вечность.
Но сейчас это всего лишь сон. Один из тех, в которых я беззаботен и счастлив. Мне больше ничего не осталось от того времени, кроме воспоминаний и снов.
Когда взрослеешь – теряешь веру в вечность. Знаешь точно, что рано или поздно уйдёт всё, что ты так сильно любил, возвращаясь лишь во снах. В них всегда будут рядом дедушка, бабушка и Жучка.
Я встаю, подхожу к окну. Город спит, только редкие фонари освещают пустые улицы. Где-то там, за сотней километров, теперь проходит трасса. А под асфальтом – фундамент того старого дома. Там, где я впервые понял, что такое страх. И где впервые понял, что такое защита.
Бабушка не боялась леших. Дед не боялся смерти. Жучка не боялась волков. Они просто жили. Любили. Защищали.
А я? Я научился бояться. Потери. Одиночества. Забвения.
Но в снах я всё ещё тот семилетний мальчик. Который засыпает под бабушкину колыбельную. Который знает – утром будет солнце. Будут бабушкины пирожки. Будет дед, который научит строгать из дерева свистульку. Будет Жучка, который встретит у калитки, виляя хвостом.
В реальном мире ничего этого нет. Но в снах – есть. И пока я могу видеть эти сны, они живы. Они со мной.
Жена протягивает руку, находит мою в темноте.
– Спи, – шепчет она. – Я рядом.
Я ложусь, закрываю глаза. И снова слышу – шшшш... Это не ветер. Это бабушка поправляет одеяло. Это Жучка устроился у кровати. Это дед кряхтит, проходя по коридору.
Они ушли. Но они остались. В памяти. В сердце. В снах.
И пока я помню – они живы.