Цецен Балакаев
Из ПИКУЛИАНЫ (К 100-летию великого мариниста)
ФИНЛЯНДСКАЯ ТЕТРАДЬ
Записки штабс-капитана Льва Николаевича Воейкова, ведённые в 1808-09 годах от Рождества Христова и дополненные впоследствии, при пересмотре бумаг, в 1855 году
Предуведомление для читателя благосклонного
Перебирая на старости лет бумаги, накопившиеся за долгую жизнь, нашёл я сию тетрадь, писанную начерно карандашом, местами неразборчиво, ибо велась она в походных условиях, при свете бивачных огней, а иногда и в седле, под дробь барабанов. Ныне, имея досуг, переписал я её набело, сохраняя по возможности все особенности слога и мысли тех лет. Да не посетует потомок на несовершенство слога – ибо писалось сие не для печати, а для памяти, для себя и, может статься, для детей, коим хотел бы передать живое дыхание времен, ныне уже почти былинных.
Л. Воейков
Санкт-Петербург, 1855 год
Часть первая
Февраль-март 1808 года. Выступление
Война со Швецией застала нас неожиданно, хотя, впрочем, кому же она бывает ожидана? В конце февраля, когда ещё морозы стояли крепкие и Нева поднималась синими торосами, получили мы приказ выступать. Полк наш, лейб-гвардии Егерский, где я имел честь служить поручиком, входил в состав корпуса генерала от инфантерии графа Буксгевдена.
Должен признаться, что мы, молодые офицеры, были исполнены самого восторженного настроения. Война представлялась нам прогулкой, пикником с пальбой. Финляндия – край дикий, полуночный, о котором мы знали лишь по географическим картам да по слухам, будто там сплошь гранит да сосны, а жители ходят в кожаных штанах и пьют ворвань. Смеялись, строили догадки, кто первый войдет в Або, кто получит Георгия.
Гораздо серьёзнее смотрели старые служаки. Помню, как наш полковник, матерый волк, нюхавший порох еще при Суворове, собирал нас в походной избе и говорил:
– Вы, господа, французов бить умеете. А финн – не француз. Он тихий, упрямый, с ружьём обращается как с сохой. И лес его – крепость. Будет вам наука.
Мы слушали, но не верили. Молодость легковерна – только в хорошее.
Перешли границу у Фридрихсгама в первых числах марта. Снег лежал глубокий, дороги, сказывали, были непроходимы для обозов, но армия наша, привыкшая к походам, двигалась споро. Помню, как на марше, остановившись на привал, разговорился я с одним финским крестьянином, провожатым нашим. Бородатый, в островерхой шапке, смотрел исподлобья, но отвечал толково. Спросил я его через переводчика:
– Что, братец, доволен ли, что русские пришли?
Он подумал, почесал затылок и говорит:
– А какая разница? Швед брал подати, русский брать будет. Только швед далеко, а вы – рядом.
Слова эти запали мне в душу. Вот она, солдатская правда: народу всё равно, чей герб над ним, лишь бы землю пахать да детей растить.
Через две недели мы уже стояли под Гельсингфорсом. Город сдался почти без боя, и вскоре пришло известие, что вся Южная Финляндия занята нашими войсками. Мы ликовали, считая кампанию почти оконченной. Как же мы ошибались! Как мало знали мы эту суровую землю и упрямый народ, её населяющий!
Часть вторая
20 марта 1808 года. День манифеста
День сей выдался пасмурный. Мы стояли тогда под Тавастгусом, в ожидании дальнейших распоряжений. Утром, на разводе караулов, объявили, что из Петербурга прибыл фельдъегерь с важной бумагой.
Бумагой той был манифест Государя Императора Александра Павловича.
Собрали офицеров в походной церкви, при полковом священнике. Читали вслух, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Помню, как дрогнул голос у адъютанта, читавшего:
«По непреложным судьбам Вышнего, благословляющего оружие Наше, присоединив навсегда Финляндию к России, с удовольствием Мы зрели торжественные обеты, обывателями сего края принесённые на верное и вечное их Скипетру Российскому подданство».
Слова «навсегда» и «вечное» повторялись несколько раз. Это было не просто военное распоряжение – это был акт державной воли, решение судьбы целого народа.
После чтения служили молебен. Перед аналоем поставили манифест, перевязанный лентой, и священник кропил его святой водой, как икону. Мы стояли в шинелях, с непокрытыми головами, и каждый думал о своём. Я думал о том, что вот, Господь сподобил меня быть свидетелем великого дела: целое королевство, владение шведское в течение шести веков, становится отныне частью России.
После молебна собрались в офицерской избе, выпили по чарке. Кто-то кричал «ура!», кто-то предлагал тосты за здоровье Государя. Но был и другой разговор, тихий, вполголоса.
– А ведь финны-то не все рады, – заметил поручик Глебов, человек рассудительный и бывавший уже в этих краях прежде. – Манифест манифестом, а народ надо расположить. Иначе война затянется.
– Что ж им не радоваться? – возразил молоденький прапорщик Щербинин, только что из корпуса. – Освобождаем их от шведского ига!
Глебов усмехнулся:
– Иго, не иго, а шестьсот лет – срок немалый. Там у них свои порядки, свои законы. Говорят, шведы их не трогали, сами управлялись. А мы – новые хозяева. Поди, разбери, что у мужика в голове.
Я слушал и молчал. Слова те запали в душу. И верно: мало объявить – надо ещё и утвердить, и удержать, и расположить.
В тот же день нам зачитали и другую часть манифеста – обращение к тем финнам, кто ещё служит в шведской армии. Им давался шестинедельный срок, чтобы вернуться и присягнуть, с обещанием полного прощения. Это меня тронуло: милость к врагам, великодушие победителя – истинно христианская политика .
Часть третья
Апрель-май 1808 года. Суровая правда
Надежды на скорый мир рухнули через месяц. Шведы, оправившись от первого удара, собрали силы. К тому же вскрылись реки, сошёл снег, и финская природа явила нам свой суровый нрав. Дороги, по которым мы так легко прошли в марте, превратились в месиво. Леса стояли стеной, болота просыпались, и каждый шаг давался с трудом.
В конце апреля шведы перешли в наступление. Наши войска, растянутые по всей стране, оказались в трудном положении. Помню, как мы отступали к Тавастгусу, пробиваясь через леса, где каждый камень, каждый куст таил засаду.
В этих боях я впервые увидел, что такое финская война. Нет здесь блестящих атак, развёрнутых знамен, стройных линий. Здесь война – вязкая, как болотная жижа, жестокая, как мороз. Финские партизаны – их называли «сисси» – появлялись внезапно, били метко и исчезали в лесах. Мы теряли людей не столько в сражениях, сколько в стычках, на маршах, от болезней.
Тогда-то я вспомнил слова нашего полковника, сказанные перед походом: «Будет вам наука». И наука была жестокая.
В мае подоспело подкрепление, и мы снова пошли вперёд. Я участвовал в деле при Лемо, где наши егеря выбили шведов с укрепленной позиции. Помню, как после боя, уже в сумерках, мы сидели у костра, перевязывали раненых, и кто-то из солдат, старый рязанский мужик, сказал:
– Земля здесь, братцы, чужая. Камень, лес, вода. А люди – как камень. Твёрдые.
Я подумал тогда: а ведь нам эту землю, этих людей – навсегда брать. Не завоевать, а принять, как часть себя. И им нас принять. Как сие совершится – Бог весть.
Часть четвертая
1809 год. Борго. Сейм
Война тянулась ещё долго. Мы ходили по льду Ботнического залива, брали Аланды, воевали в Лапландии. Я был при том, когда наши войска, совершив беспримерный переход по льду, вышли на шведский берег и заставили Стокгольм запросить мира. Это было в марте 1809 года – ровно через год после манифеста.
Но самое важное, на мой взгляд, случилось не на поле брани, а в тихом городке Борго, где собрался финский сейм. Нас, офицеров, несколько человек командировали туда для охраны порядка и для наблюдения. Должен сказать, что зрелище было необычайное.
Съехались депутаты со всей Финляндии – дворяне, духовенство, горожане, крестьяне. Все в старинных костюмах, важные, степенные. Многие косились на нас с недоверием, но соблюдали церемонную вежливость.
И вот в марте в Борго прибыл Государь Император.
Я видел Александра Павловича вблизи впервые. Он был в мундире Преображенского полка, верхом, и лицо его, прекрасное и кроткое, светилось каким-то особенным светом. Он въехал в город, и финны, стоявшие вдоль улиц, кланялись ему – кто с почтением, кто с любопытством, кто с затаённой тревогой.
На другой день открылся сейм. Государь говорил речь по-французски (язык дипломатии), но смысл её переводили на шведский и финский. Он обещал сохранить веру, законы, права и привилегии финского народа. И когда он произнес слова: «Я возвысил вас в семью народов, отныне вы – народ, дотоле вы не были оным», – мне показалось, что в зале пронесся вздох облегчения.
После речи депутаты приносили присягу. Это было торжественно и трогательно. Каждый подходил к Евангелию, клал руку и клялся на своем языке. А мы, русские офицеры, стояли у стен и смотрели. И я думал: вот она, тайна власти. Не в штыках она, не в пушках, а вот в этом – в доверии, в обещании, в честном слове.
После сейма был обед, бал, иллюминация. Финны улыбались, кланялись, пили за здоровье Государя. Но я, стоя в стороне, ловил иные взгляды – испытующие, настороженные. Они не верили до конца. Имели право не верить: столько веков привыкли к одной власти, а теперь – другая. Но начало было положено.
Часть пятая
Сентябрь 1809 года. Фридрихсгамский мир
Мирный договор подписали в сентябре в городе Фридрихсгаме. Меня не было там, но по рассказам товарищей знаю: церемония была торжественная и печальная для шведов. Они теряли Финляндию навсегда – треть территории, четверть населения, все свои позиции на Балтике.
Четвёртая статья договора гласила, что король шведский отказывается «неотменяемо и навсегда» от всех прав на Финляндию, Аландские острова и прочие земли . Слово «навсегда» повторялось снова, как заклинание, как печать, скрепляющая судьбу.
Когда нам зачитали договор в полку, многие крестились. Шестисотлетнее шведское владычество кончилось. Начиналось новое.
Но было и другое чувство, о котором не говорили вслух. Мы знали: в Европе неспокойно. Наполеон собирает силы, Австрия дрожит, Пруссия в руинах. И на этом фоне – Финляндия, наш новый северный щит, прикрывающий Петербург. Тильзитский мир с французами дал нам свободу рук на севере, и мы ею воспользовались. Теперь надо было удержать взятое .
Часть шестая
Взгляд назад (1855 год)
Прошло почти полвека. Я стар, давно в отставке, живу в Москве, нянчу внуков. И часто, глядя на них, думаю: что достанется им? Что останется от тех дней, от той войны, от того манифеста?
Финляндия – теперь Великое княжество Финляндское – живёт своей жизнью. У неё свои законы, свои деньги, свой сейм. Государи наши, дай Бог им здоровья, держат слово, данное в Борго. Выборгская губерния, так называемая Старая Финляндия, еще в 1812 году присоединена к княжеству, чтобы собрать воедино финские земли. Многие тогда сомневались: не ошибка ли? Не усилит ли это сепаратные настроения?
Не мне судить решения монархов. Но вижу я, что финны привязались к России. Торговля их процветает, народ зажиточен, в армию нашу они не поставляют рекрутов – у них своя служба. И, кажется, довольны. Войн при нас не знали, жили мирно. Чего ещё народу желать?
А всё же, перебирая старую тетрадь и вспоминая тот мартовский день 1808 года, когда мы впервые услышали слова манифеста, думаю я о главном. Тогда нам казалось: вот, завоевали, присоединили, поставили точку. А жизнь показала, что точка – лишь начало. Отношения между народами не устанавливаются указами. Они складываются годами, десятилетиями, через торговлю, через службу, через семьи, через общую веру (хоть у них и лютеранство, а всё же христиане).
Дай Бог, чтобы сложились они по-доброму. Чтобы слово «навсегда», дважды сказанное Государём в манифесте и скреплённое договором во Фридрихсгаме, стало правдой. Чтобы внуки мои жили в мире с соседями и помнили, что всякая земля – Божия, а люди на ней – братья.
Приложение
Выписка из манифеста 20 марта (1 апреля) 1808 года, сохранённая для памяти
«По непреложным судьбам Вышнего, благословляющего оружие Наше, присоединив навсегда Финляндию к России, с удовольствием Мы зрели торжественные обеты, обывателями сего края принесённые на верное и вечное их Скипетру Российскому подданство. Вместе с сим восприяли Мы на себя священную обязанность хранить сие достояние, промыслом Нами врученное, во всей его незыблемости и в непременном и вечном с Россиею единстве».
Сии слова, слышанные мною в походной церкви под Тавастгусом сорок восемь лет назад, и ныне звучат в ушах моих, как колокол. Не властны над ними ни время, ни человеческая молва. Время покажет, исполнилось ли.
Л. Воейков
1855 год, декабря 15 дня
13 марта 2026 года
Санкт-Петербург