Сарафан
На следующий день Устинья не приехала. Алина сначала ждала её, а потом поняла, что Устинья наверно опять нарасхват, зовут то к одному, то к другому больному или увечному, особенно к оленеводам. Приедет, когда посчитает нужным, когда всем кому сможет поможет на какое-то время. Устинья умела быстро находить общий язык с больными людьми, знала психологию людей, с одинаковым уважением обращалась к больному человеку и к его родственникам, была хладнокровной, проявляла выдержку и терпение в обращении с больными людьми.
А Алине было чем заняться. Она решила связать много детских носочков и для подростков – количество нагнать, а потом связать носки и для взрослых: в первую очередь на подарки Устинье и родне Митрофана. Ну, а потом тем, кто закажет. Этот расходный материал будет всегда в спросе. Но в первую очередь, пока Устиньи нету дома надо довязать детскую кофточку, которую начала и не закончила ещё. Алине просто очень хотелось удивить Устинью, поэтому держала в секрете это свое начинание. Да и пряжи было не так много ещё, чтобы вязать крупные вещи.
Кроме того, светлое время суток было такое короткое. Лучину она, конечно, жгла, но не долго, да и света от нее было не так уж много. Дым от лучины уходил в отдушину или отдушку, как бабушка называла отверстие в стене под потолком между окнами. Это отверстие закрывалось деревянной штукой, похожей на гр@нату. В ее время, отсутствующее слово «форточка» в коми языке, стали переводить как «лек дук петан розь» - и острословы сразу же переименовали этот перевод в «ЛДПР».
Но вместе с дымом от лучины быстро уходило и тепло из дома, вечером приходилось подтапливать печь, на это уходили дрова, которые были припасены или куплены не ею, поэтому Алина старалась не наглеть и не тратить много дров.
Когда она бывала на посиделках с Устиньей, то познакомилась с местными женщинами и девушками, которых было от силы десяток человек и то не всегда все собирались вместе - то те не придут, то эти (по семейным обстоятельствам, так сказать). Конечно же малолетних девчонок она не брала в расчет, которых было в разы больше.
На посиделки все приходили со своими хобби («Ха-ха - такого слова здесь нет, если так скажу, то точно не поймут»). В общем, все приносили какую-нибудь работу, кто вязал, кто приходил с куделей и прялкой и прял пряжу, кто-то что-то шил. Две – три девушки на выданье шили, вышивали кисет для своих будущих женихов. Две – три женщины вязали или пряли.
Алина прясть не умела, хотя ее бабушка была мастерицей «высшего пилотажа», такую пряжу Алина потом, в городе, покупала. Но пряжа из магазина была фабричного производства, а бабушка пряла вручную. Она не учила Алину ни прясть, ни вязать, ни плести пояса. Просто на это у нее не оставалось ни сил, ни желания. Прясть Алина так и не научилась, вязать ее научили на уроках труда в школе, плести пояса научила подруга, когда Алина уже была взрослой.
Только тогда, когда Алина научилась вязать и связала себе шапочку, бабушка оценила и даже похвалила ее – суровая у нее была бабушка. Алина стала приставать к ней как вязать пятки для носков, остальные части она уже умела, только пятки носков не получались такими красивыми, как у бабушкиных изделий, и только тогда она показала Алине. Когда Алине было лет пятнадцать – она связала кофту бабушке, из фиолетовой пряжи, как раз выкрашенную с помощью черники, чтоб доказать, что она может вязать не хуже нее. Тогда уж бабушка загордилась своей внучкой и всем хвасталась своей кофтой и тем, что связала кофту ее внучка.
Вообще, Алина не раз убеждалась в том, что если жизнь чему-то научила, казалось совсем ненужному на тот момент, то эта учеба всегда оказывалась нужной при самом неожиданном повороте судьбы.
Когда Алине было шестнадцать лет бабушка усадила ее за швейную машинку и попросила сшить сарафан «на выход». Ее сарафан за эти годы прохудился. Она объясняла все нюансы пошива сарафана. Поэтому во взрослой жизни Алина прекрасно разбиралась, сшиты ли сарафаны согласно вековым традициям или это было изделие «отсебятина».
Как ее учила бабушка – складки у сарафана начинались от середины материала, это был перед сарафана. В обе стороны от середины материала откладывали складку, шириной пять сантиметров каждая – получалась одна полоса шириной десять сантиметров, затем откладывались в обе стороны складки по пять сантиметров. Когда весь материал был разложен (разобран) на складки, тогда сшивали его так, чтобы шов оказался сзади посередине и прятался под складками. Снизу, по подолу сарафана пришивались черная бахрома (кто-то называл «прöшви», кто-та «вахрам»). Черную бахрому вязали тоже вручную, были и такие мастерицы. На поясе складки прятали с лицевой стороны под полоску того же материала, а с изнаночной стороны пришивалась полоса хлопчатобумажной ткани или сатина. Внутри этой полосы пропускали тесемку или ленту в прорези спереди слева с тем, чтобы стянуть сарафан по фигуре, тем самым давая возможность надевать такой сарафан женщине любой полноты и даже во время беременности.
В зависимости от достатка семьи сарафаны шили из бархата (отличающегося от современного) или из тяжелого шелка. Ткани брали от трех метров и больше. Чем длиннее материал, чем больше складок, тем самым легко определяли «уровень жизни» обладательницы.
Про женщин, которые носили сарафаны, сшитые со множеством складок, бабушка говорила: «Идет и колышет (пооялэ) сарафаном», так как при каждом шаге подол сарафана колыхался (перемещался) из стороны в сторону.
По низу сарафана, с изнаночной стороны пришивалась полоса, высотой не менее тридцати сантиметров, опять же из хлопчатобумажной ткани или сатина. Это было практично с той точки зрения, что низ изнанки сарафана быстрее пачкался и чаще стирался, чем весь сарафан, а значит можно было перешить и не раз эту полосу. Ткани были дорогие и привозились издалека («дефицит» как бы потом назвали).
Алина, будучи взрослой, сшила себе сарафан по всем требованиям традиции, так как в районе возродили старинный праздник «Луд». Только она усовершенствовала лямки сарафана (по принципу бюстгальтеров) – пришила современные ей пряжки для поясов на лямки, что позволяло регулировать длину лямок сарафана, тем самым могла давать свой сарафан «на прокат» на праздники любой женщине независимо от ее полноты или роста. Сама же почти не надевала свой сарафан.
Старинный «забытый» праздник «Луд» на Изьве, можно сказать, был под запретом во времена ее детства. Хотя народ продолжал отмечать его, во всяком случае в заречье под видом праздника «День молодежи» в 70-90-ые годы 20-го века. Народ собирался на лугу (ласта вылэ) между Сизябском и Бакуром, и конечно же, в очень усеченном виде и под соусом советских праздников.
Первоначально, когда начали возрождать этот праздник, мероприятия проводились на общественных началах. В дальнейшем мероприятия выросли и стали не просто праздниками, а «летним» брендом Ижемского района и получил республиканское финансирование. В настоящее время праздник «Луд» считается культурным достоянием не только Ижемского района, но и всей Республики и празднуется три дня. На празднике участвует все население района от воспитанников дошкольных учреждений до людей пожилого возраста. Кроме того, съезжаются представители регионов, где исторически компактно проживает этнографическая группа коми-ижемцев – «изьватас», те кто хочет узнать о своих «корнях».
Хотя, Алина бы назвала этот праздник «Видз». Видз тоже луг, как и луд, но у него есть второе значение: глагол «видз» переводится на русский язык как – «храни, оберегай» и приветствие ижемцев «видза олан» - «здравствуйте», «добро пожаловать» из того же корня.
Посиделки
Вечером пошла на посиделки. Нынче собирались у Ольги. Алина была уже «своим» человеком, поэтому ее тоже стали звать на посиделки даже без Устиньи. Ольга была, наверное, самой хлебосольной, гостеприимной, и она чаще всего звала женщин на посиделки, но только зимой. Как сказала Васса, у Ольги мужик был страшно ревнивым. Он был охотником и зимой уходил на промысел. Тогда Ольга отводила душу в песнях на посиделках. Голос у нее был звучный и когда пела: «Йöктэ керка, йöктэ пач», казалось, что в самом деле не только ее печка и ее дом пускались в пляс, но и у соседей. Когда запевала о трагической судьбе героя, то слезы сами собой наворачивались на глаза.
На посиделках женщины пели песни, скорее песнопения, даже больше похожие на плач, ни одну из которых Алина, конечно же, не знала. Пели о вражде и борьбе с вогулами или яранами, об угоне оленьих стад, о похищении женщин, о состязании героев со зверями: с бурым медведем, белым медведем, рыбоподобным существом.
Иногда напевали похоронный плач. Как сказание о Педэр Кирон, как он бьется против йэгра-яран. Он видит вещий сон, будто вороны зовут его против грома-тучи черной, просит благословления у матери, а затем отправляется в церковь прощаться с прихожанами и уезжает на битву с йэгра-яран, в бою ему наносят копьями семь ран, от которых он уже не может оправиться и умирает в роще, говоря, что его похоронят вороны своими дудчатыми клювами, известие о его смерти приносит его верный конь.
Затем, чтоб развеять грусть-тоску пели свадебные песнопения или, например, о том, что во время молодежных праздничных гуляний на девиц-подруг смотрят, любуются люди в великом множестве (числом в сто глаз и в тысячу ушей).
«Се синмаыслы ми петам видзедэмыс вылэ, да.
Сюрс пеляыслы ми петам кыызэмыс вылэ», да.
«К стоглазому (зрителю) мы выйдем, чтоб (он) смотрел на нас
К тысячеухому (слушателю) мы выйдем, чтобы (он) слышал (нас)».
Или пели о наряде невесты:
«Красивую малицу достала, панда цвета черного ворона,
и рукавицы цвета черного ворона.
Из белого неблюя опушка капюшона, белее пыжика.
Зеленым же бархатом крыта малица».
Уходя домой, на душе у нее оставалось настроение песен, которые пели: или радость и веселье, но чаще песни были грустные и протяжно – мелодичные, как сама река, на берегах которой они живут. Как же Алина жалела, что не может записать эти песни – причитания. Она, конечно, старалась запомнить их, но не была уверена, что вспомнит их, когда вернется в свое время (если вернется).
Как-то Алина спросила у Вассы, у одной из женщин, которая пряла пряжу, откуда у нее такая красивая прялка (козяль), на что та с гордостью ответила, что это ее муж сделал. Прялка была украшена геометрическим фигурами из различных сочетаний точек, квадратов, прямоугольников, ромбов, крестиков, треугольников, диагональных линий. Васса сказала, что он может и ей – Алине сделать, только чуть попроще, если ей надо, чтобы он сделал скоро. Но Алина с сожалением ответила, что прясть не умеет, а учиться уже поздно и договорилась с ней, что пряжу будет покупать или меняться с ней на что-либо.
Орнамент прялки изображал «пасы» - письмо у древних коми. Алина где-то читала или слышала, что коми (угро-венгерские) пасы были основой для русских (славянских) рун, а руны были, в свою очередь, основой для китайских и японских иероглифов. Что касается китайской письменности. В Китае 56 национальностей и около 180 народностей, а письменность на всех одна, что говорит о привнесении письменности на эту территорию.
Может муж у Вассы таким образом писал что-то на прялке, подобие пожеланий. Интересненнько, как бы узнать? Как жаль, что до ее времени был утерян секрет этих пасов.
Ей нравилась дочка у Вассы - девчушка лет трёх. Девчушка была очень похожа на ее собственную дочь в детстве. Маленькая, с льняными волосами и очень сообразительная.
Когда-то Алина с дочкой были на юге, и один кавказец спросил у нее: «Почему ваши дети на севере рождаются светленькими, а потом темнеют?». Алина бы и сейчас не ответила на этот вопрос. Она сама до первого класса была светленькой, не чисто блондинкой, но с белокурыми кудрявыми волосами. Кудри оставались всю жизнь, а вот волосы потемнели и стали пепельно - русыми. В школе на уроке английского языка, когда составляли рассказики друг о друге, про нее говорили – «седая», так как в языке бизнеса нет описания такого цвета. Кстати, в английском языке нету понятия, перевода слова «совесть».
Алина в перерыве между заказами стала вязать ей кофточку из белой пряжи в подарок, в дальнейшем хотела украсить кофточку цветочками и листочками из цветной пряжи. Но пока даже Устинье не показывала. Теперь она могла позволить себе менять свою работу не только на еду, но и на пряжу. Решила подарить кофточку, когда подвернется удобный случай. А ещё наберет побольше пряжи и себе сможет что-нибудь связать кроме носков и рукавиц, и для Устиньи. Устинье свяжет кофту такую же, как платье у той таинственной незнакомки – с постепенным переходом фиолетового цвета от плеч к белому низу – планировала Алина.
Алина закончила кофту для малышки, она, казалось, была немного больше по размеру, но это не беда – решила она. Кофта получилась удачной, нравилась Алине самой, значит не стыдно будет подарить.
После поездки в Изьву голову сверлила мысль насчет Степана и его жены из Чердыни, о которых упомянул Митрофан. Спросить бы об этом Устинью или Вассу, но опять же не покажется ли им странными ее вопросы.
Продолжение следует...
Первую часть книги полностью можно скачать и прочитать на сайте Литрес:
litres.ru