Цецен Балакаев
Из цикла «ПИКУЛИАНА» (к 100-летию великого мариниста)
ПИСЬМА РУССКОГО ОФИЦЕРА ИЗ КОЛОНИИ РОСС
Письмо первое
15 марта 1812 года. Борт судна «Чириков», на траверзе залива Румянцева.
Любезнейшие мои родители, батюшка Пётр Александрович и матушка Елизавета Алексеевна!
Во-первых, спешу успокоить ваши сердца, ибо знаю, сколь тревожно вы внимаете каждой вести из дальних стран. Жив и здоров, чего и вам от Господа желаю. Пишу к вам при оказии – с возвращающимся на Кадьяк судном, дабы вы знали, где ныне пребывают мысли и заботы сына вашего.
Наконец свершилось то, о чём мы столько толковали в Ново-Архангельске. Главный правитель колоний, господин Баранов, коего вы, батюшка, сравнивали с крутым и неугомонным поморским старостой, довёл дело до конца. Экспедиция, снаряжённая ещё в 1808 и 1811 годах под началом Ивана Александровича Кускова, указала место, и ныне мы ставим здесь, на благословенном берегу Верхней Калифорнии, новое поселение.
Земли сии, почитаемые владениями испанской короны, на деле пустынны. Иван Александрович, человек, достойный всяческого уважения и подражания в предприимчивости, поступил мудро и по-христиански. Не желая начинать доброе дело с кровопролития, он сыскал местных индейцев из племени, коего имени я ещё доподлинно не вызнал, и купил у них сию землю. Отдал за неё три одеяла, три пары штанов, два топора, три мотыги да нитки бус. Усмехнётесь вы, батюшка, вспомнив, как Суворов учил нас ценить каждый патрон и каждый сухарь. Но здесь иной расклад: индейцы с охотой приняли менами железо, а мы обрели место без боя. Место сие — небольшое плато, уступами спускающееся к океану. От большой земли его надёжно отсекают глубокие распадки, так что защищать его сподручно будет малым числом. Тут и лес строевой, и пастбища, и речка пресная, которую наши уже окрестили Славянкой. А климат! Матушка, вы бы ахнули: зелено, тепло, и туманы, что молоком обволакивают берег, дают силу травам.
С нами два с половиной десятка русских промышленных людей да под сотню байдарок с алеутами. Шум стоит невообразимый: рубим лес, ставим первую избу да времянки. Алеуты, легкие на подъём, уже обследуют близлежащие лежки морского бобра. Ведь пушнина — главная наша надежда и цель. Пшеница же и ячмень, кои мы здесь посеем, должны кормить Аляску, где хлеб родится плохо.
Батюшка, помните вы свой поход через Альпы? Говорят, здешние берега чем-то схожи. Но нет здесь ни французских пуль, ни льдов. Пока есть лишь тишина и шум прибоя. Завтра, 16 марта, начнём рытьё колодца и ставить частокол. Дай Бог, чтобы к осени уже поднять над новой крепостью флаг Российско-Американской компании.
Чувствую, как далеко мы теперь от дома, от Петербурга, от вас. Но дело сие — великое. Не уступчивостью, а твёрдым стоянием на своих границах крепка держава.
Сын ваш, неизменно любящий и почитающий вас,
Поручик Алексей Петрович Веренцов.
Письмо второе
30 августа 1812 года. Крепость Росс.
Дражайшие мои родители!
Вот уже и осень вступила в свои права, хотя здесь, в Калифорнии, она подобна нашему бабьему лету в средней полосе России. А у вас, поди, уже и заморозки ударили? Храни вас Господь от хворей.
Сегодня день великий и знаменательный. Мы торжественно, хоть и без пушечной пальбы, дабы не пугать окрестных индейцев, подняли флаг над нашей крепостью. Флаг Российско-Американской компании – российский триколор с двуглавым орлом, что пожалован императором Павлом Петровичем. Нарекли мы сие место Росс. Иван Александрович Кусков, наш строитель и комендант, сказал славную речь. Мол, отсель мы будем простирать руку помощи нашей братии на Аляске и являть здесь русский обычай.
Крепость наша хоть и деревянная, но стоит крепко. Стены из мощных лиственничных и дубовых брёвен, две башни с бойницами, внутри — дом правителя, казармы, амбары. Даже часовню заложили, хоть и малую. Первое, что мы здесь построили, — это верфь. Уж больно нужны нам лёгкие суда для ловли бобра и сношений с испанцами, у коих, как мы узнали, во всей Калифорнии нет ни одного приличного судна, кроме тяжёлых галеонов. Будем учить их корабельному делу, а они нас — выращиванию винограда да маслин, которых мы доселе сроду не видали.
С соседями нашими, испанцами, мир, но настороженный. Приходил к нам из Сан-Франциско офицер, дон Габриэль Морага. Осматривал стены, считал пушки. Видно, что не рады они нашему соседству, ибо считают эти земли своими. Однако силы у них малые, а в метрополии ныне такая смута, что им не до нас: говорят, король ихний в плену у Бонапартия, и кто правит в Мадриде — непонятно. Пока мы им полезны: меняем железные топоры и скобяные изделия на пшеницу и горох. Но, батюшка, вы учили меня: дружба с соседом — это когда он знает, что у тебя порох сух. Посему караулы держим исправно.
А вот с индейцами ладим куда лучше. Племя кашайя, у коих мы землю купили, миролюбивы. Они дивятся на наши скоблёные избы, на работу в кузнице. Многие приходят в крепость, меняют рыбу и дичь на безделушки и, что важнее, на хлеб. Иван Александрович приказал ни в коем случае не обижать их, не отбирать жён и не чинить насилия. За это они платят доверием. Язык их, правда, чудной, щёлкающий, но несколько десятков слов мы уже выучили, и они русскую речь перенимают. Некоторые даже просят окрестить их.
Матушка, вы писали о страхах ваших, что в Америке всё дико и безбожно. А здесь, представьте, среди краснокожих и католиков-испанцев, звенит наш православный колоколец.
Здесь же, в Россе, жизнь налаживается. Уже построили мы кузницу, столярную мастерскую. Кожевенный завод заложили. Скоро и скот обзаведём своим. Земля, правда, капризная, песчаная, и туманы мешают. Но картофель родится отменно. А в будущем, глядишь, и яблони зацветут по-русски.
Грустно мне, родные, что не могу обнять вас. Как хочется иногда услышать скрип половиц в нашем доме, запах батюшкиного табака и матушкиных пирогов. Но когда я смотрю на этот океан и на наш русский флаг над ним, я понимаю: мы здесь для того, чтобы Россия стала ещё больше и сильнее. Не зря Суворов говорил: «Мы — русские, какой восторг!».
Берегите себя, дражайшие мои. Сын ваш до гроба верный вам и Отечеству.
Алексей Веренцов.
Письмо третье
25 декабря 1812 года. Миссия Сан-Франциско де Асис.
Любезнейшие мои родители, батюшка Пётр Александрович и матушка Елизавета Алексеевна!
Пишу к вам из самого сердца испанской Калифорнии, из миссии святого Франциска, куда я прибыл по поручению Ивана Александровича для переговоров о покупке скота и пшеницы. Ныне здесь Рождество, которое паписты празднуют с великой пышностью, хотя, по нашему календарю, у нас ныне канун Рождества, и душа моя особо остро чувствует разлуку с домом, с нашим храмом, с вами.
Миссия сия — место прелюбопытное. Управляют ею отцы-францисканцы, люди строгие и, надо отдать должное, радеющие о здешних индейцах по-своему. Они собрали тысячи душ в свои ограды, учат их ремёслам, молитвам, пашне. Индейцы ходят в холщовых одеждах, поют псалмы, но глаза у них пустые — видно, что тоскуют по воле. Однако порядок здесь образцовый: стада в тысячу голов, сады, виноградники. Испанцы — народ гордый, но со мной обходительны, ибо мы для них единственная оказия разжиться железом и скобяными изделиями, коих у них самих добывать не умеючи.
Вчера, в сочельник, случилось событие, кое не идёт у меня из головы и о коем я, матушка, пишу вам с некоторым смущением, ибо вы всегда учили меня быть правдивым даже в малом.
После мессы, на площади перед миссией, устроили они нечто вроде гулянья. Играла музыка — странная, гитарная, не наша. И среди прочих зрителей я увидел Её.
Донья Кончита — так, кажется, зовут дочь местного асиендадо, дона Хосе Мария Амадора. Ей, верно, лет семнадцать, не более. Чёрные волосы убраны гребнем, платье тёмное, кружевное, и глаза — Боже мой, матушка! — такие глаза, что, кажется, весь здешний жаркий климат в них и собрался. Она стояла под аркой, и лунный свет (а здесь луна, батюшка, диковинная, огромная, совсем не как у нас) падал на её плечи.
Я, старый служака, видавший и шторма, и пули, и медведей, оробел как мальчишка. Подойти не посмел. Только смотрел издали. А она вдруг подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Улыбнулась чуть приметно и тотчас отвела взор.
Иван Александрович учил меня: в дипломатии с испанцами главное — достоинство и холодность. А я, выходит, растаял как воск.
Сегодня утром я чинил замок у ружья на веранде дома коменданта, куда меня определили на постой. И она проходила мимо с доньей-матерью. Я поклонился по-военному. Мать кивнула сухо, а донья Кончита... она опустила глаза, но щёки её вспыхнули. Или мне показалось?
Батюшка, вы учили меня, что офицер должен быть твёрд. Но сердцу не прикажешь. Здесь она, в этой чужой стороне, среди гитар и кружев, представляется мне чем-то невероятным, словно видение из другой жизни.
Простите стареющего сына за сии глупости. Верно, тоска по дому и здешний сладкий воздух ударили в голову. Завтра у нас переговоры. Дай Бог, чтобы они увенчались успехом, и я мог вернуться в Росс с честью и без лишних мыслей в голове.
Сын ваш, любящий и помнящий вас ежеминутно,
Алексей.
P.S. Батюшка, прошу вас, не смейтесь надо мной. Самому смешно.
Письмо четвёртое
5 апреля 1813 года. Крепость Росс.
Дражайшие и бесценные мои родители!
Слёзы застилают мне глаза, и рука дрожит, но я должен написать вам, ибо если не излить горе на бумагу, оно сожжёт меня изнутри. Простите, что заставил вас долго ждать вестей, — не было оказии, да и не до писем мне было.
Помните, я писал вам о Рождестве в миссии, о донье Кончите? Тогда мне казалось, что я просто отвлёкся на милую картинку. Но Господь судил иначе.
Я пробыл в Сан-Франциско почти две недели. Дела наши уладились — испанцы дали и скота, и пшеницы, довольные нашими топорами и пилами. И все эти дни я видел Её. Мы не сказали и десяти слов — я не знаю их языка, она не знает моего, а изъяснялись мы через старого монаха, отца Хуана, который немного разумеет по-английски. Но, матушка, вы знаете, есть вещи, для которых слова не надобны. Взгляды, полуулыбки, случайно обронённый цветок, что она подала мне, проходя мимо сада...
Она была как свеча в тёмной церкви. И когда я уезжал, она стояла на галерее своего дома, и я видел, что она плачет. Я поклялся себе, что вернусь. Что буду просить у дона Хосе позволения писать ей, что научусь говорить по-ихнему. Я увозил в Росс надежду.
А вчера прибыли в крепость испанцы с письмом для Ивана Александровича. И отец Хуан, знавший меня, приписал несколько строк по-английски.
Кончиты больше нет.
В конце февраля, когда горы здесь покрываются цветами, она отправилась с матерью и братом на свою асиенду в долине. Там поднялись индейцы — не те, что живут в миссии, а дикие, из непокорённых племён. Напали на дом. Брат её, молодой офицер, зарублен. Мать ранена, но выжила. А Кончиту... Господь милостив, она не досталась им в руки. Она успела спрятаться в часовне, но дикие подожгли её. Когда подоспели солдаты из президио, от часовни остались лишь стены, а среди пепла нашли Её маленький серебряный крестик.
Отец Хуан пишет, что она до конца молилась.
Я не знаю, что делать с собой. Мы не были обручены, не давали клятв. Но я чувствую, что часть моей души осталась там, в той сгоревшей часовне. Батюшка, вы, прошедший с Суворовым через огонь и смерть, скажите мне, как жить с такой раной? Как смириться, что свет, который лишь на мгновение озарил твой путь, погас навсегда?
Здесь, в Россе, весна. Всё цветёт безумно, трава по пояс, океан ласковый. Индейцы наши мирны, скот плодится, хлеба взошли. А у меня на душе — выжженная земля.
Простите меня за эту исповедь. Вы единственные, кому я могу открыть сердце. Помолитесь за упокой души рабы Божией Кончиты, если позволит наша церковь поминать католичку. Бог един для всех.
Сын ваш, навеки вам преданный,
Алексей.
P.S. Я приказал вырезать на дереве, на обрыве над океаном, её имя по-русски и маленький крест. Там, где ветер с моря, кажется, доносит вздохи.
12 марта 2026 года
Санкт-Петербург