- "Нас не может не сковывать проклятое сомнение: «да, были люди в далёком прошлом, но есть ли они теперь? Возможны ли они у нас в будущем?»
- "Умом народ не мог понять своего положения, не мог аршином измерить своей судьбы, но он твёрдо верил в неё, неся в тысячелетней груди великое чувство жизни, готовой постоять за себя".
- "Неправда, будто с войны люди возвращаются когда-нибудь целыми. Они все возвращаются ранеными, буквально все! Даже тех, кого миновали пули и ядра,—не миновало ранящее душу ожидание их".
- "Недавно найден даже приказ его (Наполеона - Ред.), который он хотел издать по армии, не зная об отступлении Кутузова, и где укоряет свою армию за то, что она допустила себя разбить".
26 августа 1912 г.
Сегодня у России нет и не может быть иной мысли, как печаль и благодарность. Глубокая благодарность героям, за отечество живот свой положившим. Да будет память их благословенна из рода в род!
Чтобы оценить величие Бородинской битвы, недостаточно человеческого ума,—нужно воображение, нужна способность хоть немножко нарисовать себе тогдашнюю действительность.
Народ наш не знал, конечно, ни истории своей эпохи, ни географии, и всесветная политика с её континентальными системами и борьбою западных могуществ была так же далека от русского населения, как если бы она велась на другой планете. Народ узнал только, что на его родину надвигается некая огромная сила и предводительствует ею какой-то чудовищный, почти волшебный человек. Исчерпав все разгадки, остановились на мысли, что это апокалиптический зверь, антихрист, но и об антихристе народ не имел определённого представления. Умом народ не мог понять своего положения, не мог аршином измерить своей судьбы, но он твёрдо верил в неё, неся в тысячелетней груди великое чувство жизни, готовой постоять за себя. Авангард народный—бородинская армия—решил умереть, а не уступить. Умереть не за себя только,—за священную Москву, за Россию, за родной православный мир, с которым каждый русский человек связан корнями своей души.
Кто и что вдохновлял наших героев к подвигу? Конечно, не пышные шишковские послания и не крикливые ростопчинские афиши: до огромного большинства народного эти бумажки не дошли и никогда не были им прочитаны. Вдохновляло наших сереньких солдат, мне кажется, вот это золотое солнце на синем небе, волнующиеся нивы, окаймлённые лесами, вьющиеся среди полей дороги-просёлочки, серенькие под соломенными крышами деревеньки, маленькие главки церквей с сияющими на солнце крестами, отдалённый колокольный звон, родные мужики и бабы, оставленные в деревнях, ребятишки в подвешенных к потолку зыбках, крики петухов, собачий лай, мычанье бедной животины. В великий аккорд жалости и благоговенья к своей земле, гнева и мести за обиду её сливались тысячи слышных только сердцу звуков...
Нам, благополучным, трудно себе представить психологию войны и в особенности той ужасной войны. В Бородинской битве Наполеон потерял (по вычислениям Льва Толстого) треть армии, а Кутузов—половину. Это значит, что в армии Наполеона один из трёх человек был обречён на смерть, а в армии Кутузова—один из двух. Вообразите же себе состояние, когда вы втроём или вдвоём ждёте катастрофы, причём кто-нибудь из вас, а кто неизвестно, наверно должен погибнуть.
Это похоже на ожидание дуэли и даже хуже. На дуэли чаще всего оба противника остаются живыми,—в войне же народной, в войне, где обе стороны доведены до крайнего отчаяния, гибель обеих сторон почти неизбежна. Наполеон, заблудившись в России, как охотник среди болот и лесов, был несомненно доведён до отчаяния, ибо он потерял в изнурительном походе до Москвы до 200 тысяч войска. Впереди и позади себя он видел непроглядную пропасть. Французам под Бородино не было выхода и они должны были драться, как звери в западне.
Но не в меньшем напряжении была и русская армия, сделавшая тот же самый—лишь несколькими верстами впереди—изнурительный поход, испытывая тот же томительный июльский зной, в тучах той же непроницаемой дорожной пыли, те же затяжные августовские дожди с непролазной грязью, те же холода и тот же недостаток пищи. Подумайте только: десять недель подряд постоянного утомленья, всевозможных лишений, ежедневного ожидания боя. т.е. почти обеспеченной смерти. Не забудьте, что до Бородино не дошло более 100 тысяч русских, отступавших перед Наполеоном—до того нечеловечески тяжело было отступление. Не забудьте также, что из уцелевших под Бородино остатков обеих армий не только «не многие вернулись с поля», но, даже вернувшись, опять пошли почти на верную смерть. Ведь начавшаяся в 12-м году война окончилась в Париже в 1815 году. Ясно, что и у офицеров, и у солдат того времени не было сколько-нибудь прочной надежды вернуться домой—разве только в виде совершенно изувеченных калек...
Можно ли долго выносить непрестанную угрозу смерти? Можно ли жить изо дня в день и видеть, что сегодня одному товарищу оторвало голову, завтра заколот штыками другой ближайший сосед, послезавтра пуля выбила глаз третьему и что очередь уже за вами, и смерть подкрадывается к вам, не зная милости и пощады? Приходилось жить в такой обстановке недели, месяцы, годы. Но чего это стоило!..
Неправда, будто с войны люди возвращаются когда-нибудь целыми. Они все возвращаются ранеными, буквально все! Даже тех, кого миновали пули и ядра,—не миновало ранящее душу ожидание их. У всех, переживших войну, нервы более или менее разбиты страхом.
Скобелев обладал исключительной храбростью, но клялся, что нет храбрецов, которые бы совсем не трусили. У всех, безусловно у всех, пред неминучей смертью замирает сердце и охватывает тоска. «Душа моя скорбит смертельно», как говорится в Евангелии, оттеняя трогательную черту человеческой природы. Правда, герои превозмогают страх, и страх всё-таки есть, и страх мучительный.
Про Блюхера рассказывают, что он задрожал, когда около него разорвалось ядро, и он будто бы сказал себе громко: «Ага, каналья! Ты дрожишь, но ты ещё не знаешь, куда я тебя заставлю сейчас идти и как тебе придётся дрожать!»
Силою сверхчеловеческой воли герои ведут себя, если это нужно, в огонь и ад,—но они остаются всё-таки людьми, которые чувствуют ту же боль и тот же страх, как и мы, простые смертные. Тем возвышеннее жертва, которую они приносят родине. Не хитро носорогу быть храбрым, если пули отскакивают от его толстой кожи. Но человеку стоять целыми часами и не шелохнуться, когда кругом его свищут пули,—стоять, зная, что каждая пуля несёт в себе смерть—для этого нужно совсем особое величие духа. Его иначе нельзя назвать, как религиозным. Отдавая свою душу за родину, солдат как бы совершает самое священное на земле жертвоприношение...
Что думали, что чувствовали сто лет назад две великих армии, когда ночь—последняя для многих—разъединила их, чтобы наутро кинуть в кровавую борьбу? Сколько бы ни было напускного цинизма и актёрской бравады у наполеоновских войск, всё-таки я не верю, не могу поверить, чтобы в глубине сердца каждый Француз не чувствовал того же, что и каждый Русский. Конечно, Vive L'Empereur! Однако завтра, не далее, как через несколько часов надвинется, может быть, вечный мрак, и тебя, с застывшими глазами и искажённым лицом, бросят в яму или оставят на съеденье птицам. Тут и конец жизни. «А дома жена, малолетки, у них ни кола, ни двора...» Дома, в далёкой прекрасной Франции, остались милые сердцу, родные, близкие... Осталась интересная и чудная жизнь, к которой ты едва прикоснулся и которой оставалось бы ещё долгие, долгие годы, может быть 40-50 лет, почти вечность... Я уверен, что и во французском лагере, где будто бы шло ликованье, на самом деле мучительно болело сердце у всех 130 тысяч солдат, как и у их гениального предводителя.
Мучительно болело сердце и в русском лагере, где все—и солдаты, и офицеры—переодели чистое бельё и молились Богу, готовясь к смерти. Ведь подумайте одно: у каждого офицера, у каждого солдата было какое ни на есть родное гнездо, родная деревня, друзья, земляки, близкие, и в этой рамке милого и заветного, с чем сроднился с детства, для всякого раскрывался—точно через открытое окно весною—неизмеримый мир Божий, светлый и радостный мир жизни, волнующейся, пёстротканной, с теми красками и звуками, которые в воспоминании сливаются во что-то таинственное и волшебное... Какое счастье—жизнь, в особенности молодая, очарованная всем ещё не испытанным и возможным! И как должно тоскливо сжиматься сердце, зная, что из двух одному остаётся всего лишь несколько часов жизни...
О, эта великая ночь прощанья с родиной этих 120 тысяч человек кутузовской армии! Едва ли велись оживлённые разговоры. Вернее, что каждый молчал, обозревая жизнь свою и вспоминал всё милое и дорогое, с чем приходилось расставаться. Сто тысяч бедных человеческих душ, прощавшихся с земною жизнью—это сливалось в своего рода безмолвную великую панихиду по самим себе среди чёрной ночи...
Мужество не умирает.
Они погибли. Они заслонили собою сердце России и приняли на себя смертельный удар. Несомненно, Бородинская битва спасла Россию: если бы, уступая силе и гениальности врага, наша армия потеряла мужество и бежала с поля битвы, она была бы конечно совсем раздавлена и истреблена. Несомненно—как это бывало с бегущими армиями—в чудовищной панике свои же давили бы своих, свои же стреляли бы по своим и в сумасшествии трусости сдавались бы десятками тысяч, бросая сотни орудий и знамён. Тогда Наполеон действительно вступил бы в Москву, как победитель России.
Без армии, с перебитыми или сдавшимися в плен генералами, без пушек и снарядов, какая же была бы возможна война? Никакой. Наполеону не нужно бы даже согласия императора Александра I на мир: разослав мелкие отряды в беззащитные губернии, Наполеон мог бы собрать все необходимые средства для того, чтобы перезимовать в Москве или в Туле, как он собирался сделать это в Смоленске.
Пройдя три с половиною тысячи вёрст от Парижа, Наполеон мог бы ещё накинуть шестьсот вёрст, чтобы взять Петербург. Допусти кутузовская армия себя до разгрома,—не исчезни она 27 августа где-то в пространстве, как невидимый дамоклов меч, Наполеон успокоился бы за тыл свой и непременно двинулся бы к Петербургу. Последний был беззащитнее Москвы.
С падением же Петербурга вся Россия очутилась бы во власти завоевателя, так как исчезло бы основное условие даже для народной войны—национальная его организация. Наполеон, подобно Чингисхану, подобно всем великим завоевателям, прежде всего бил на государственные центры, захватывал столицы, и с народами происходило буквально то, что с личинками насекомых, которым оса прокусывает нервные узлы, парализуя всё тело.
Партизанская война возможна при регулярной армии и в помощь последней, но, вообще говоря, эта манера воевать жалкая и в наш век— бессильная. Откуда бы разбитый народ взял артиллерию, огнестрельное оружие, снаряды, опытное офицерство и генералов? Безоружной и беспомощной России пришлось бы покориться Наполеону, как покорились ему и многие страны Запада, кончая родиной Фридриха Великого. Если Наполеон задумался в Москве, если он растерялся и упустил драгоценное время, то только потому, что он в душе чувствовал себя разбитым под Бородино (недавно найден даже приказ его, который он хотел издать по армии, не зная об отступлении Кутузова, и где укоряет свою армию за то, что она допустила себя разбить).
Давшая блистательный, небывалый для Наполеона отпор, кутузовская армия удалилась—хотя и уменьшенная наполовину, но всё ещё грозная, а главное способная расти, служить ядром для новой мобилизации. Эта невидимая и неодолимая сила связала Наполеона и расстроила его гений до роковых ошибок. Уже потом, будучи на острове св. Елены и оплакивая свою несчастную судьбу, Наполеон проклинал себя: почему он пожалел старой гвардии своей, почему не бросил,—как умоляли маршалы,—этих 30 тысяч железных ветеранов, чтобы окончательно разгромить Кутузова. Ведь никто иной, как сам же Наполеон учил маршалов никогда не оставлять батальонов на завтра, если их можно использовать сегодня. На него нашло гибельное затмение,—«я не могу,— сказал он,—рисковать гвардией в 3,5 тысячах вёрст от Франции». Нашла, стало быть, трусость, т.е. моральная сдача ранее конца боя.
Этой трусости не было бы, если бы богатырская армия Кутузова многочасовым боем не нагнала на Наполеона страха,—самого настоящего страха, может быть первого неодолимого после его пятидесяти сражений.
Вот в чём значение Бородино: против западного антихриста, гения насилия, бедная земля русская выдвинула невидимого Христа своего, свой дух народный, свою любовь к родине—и «сатана» дрогнул, и злому царствию его пришёл конец. Не в укор это говорится великому полководцу, и тем более не в укор великому народу французскому, нам дружественному. И Наполеон, и Франция, может быть менее виновны в той чудовищной войне, чем англо-немецкая и англо-шведская интрига, водившая за нос нашу полуинородческую дипломатию. Не порицая Наполеона, внёсшего в Россию ураган смерти и опустошенья,—не унижая беспримерного героизма наших чудных генералов,—я всё-таки думаю, что спасена Россия под Бородино не какою иною силой, как народной. Пусть армия наша того времени состояла из безграмотных «мужиков» и казалась варварской Наполеону. Но она из недр души своей вдруг раскрыла такую высоту подвига, такое мужество и верность России, что исчерченное ядрами и пулями и залитое кровью поле этой битвы должно остаться вечной грамотой на благородство всему народу русскому.
Как все мы, я эти дни хожу и чувствую что-то необыкновенное, великое и грустное, совершающееся где-то в пространстве над землёю русской и в самой земле. Может быть, бесчисленные души погибших героев сквозь вечный сон свой вспоминают великий день и что-то шепчут нам, недостаточно оценившим их страдания, и кровь, и смерть. К тихой грусти и благословениям вечным во мне примешивается печаль о тех, кого мы так бесславно потеряли в последней войне. О, если бы победа на Востоке осталась за нами! Не так бы робко мы чествовали память предков, павших под Полтавою и Бородино... Нас не может не сковывать проклятое сомнение: «да, были люди в далёком прошлом, но есть ли они теперь? Возможны ли они у нас в будущем?»
Как бы чувствуя, что я нуждаюсь в утешении, в день Шевардинского боя навестил меня один удивительный человек, который, к сожалению, уже не украшает собою русской армии—генерал Липовац—храбрейший из храбрых, заработавший в разных войнах за Россию пять Георгиев (начиная с солдатских) и георгиевское золотое оружие. Человек с не слишком большими по значению, но с удивительными по отваге подвигами в отрядах Засулича и Штакельберга, человек, отстаивавший позицию до потери 82% состава и покидавший эти позиции не иначе, как израненный и уносимый на руках.
Знаете, что сказал мне, между прочим, этот прирождённый Черногорец? Он сказал: «Мы, Черногорцы, несколько храбрее Русских в делах атаки. Но мы в подмётки не годимся Русским, что касается стойкости и ничем неодолимого мужества. Не верьте тем, кто сомневается в нынешнем русском солдате. Равного ему нет в мире. При хороших генералах армия русская непобедима. Вы—удивительный народ, не сознающий своего величия. Вы сомневаетесь в себе, а между тем из множества боёв и в Средней Азии, и в Манчжурии, я, наблюдавший ваших солдат, вынес глубокую уверенность, что Россия не только великая, а скоро будет величайшей державой в свете».
Я думаю, что в эти памятные дни, когда всею Россией мы служим историческую панихиду по героям 12-го года,—я не должен скрыть отзыва живого героя о теперешней нашей армии.
«Плохая ей досталась доля»,—она не имела во главе своей ни Кутузовых, ни Багратионов, ни Ермоловых, но всё же и в офицерстве нашем и в солдатах ещё не погас богатырский дух народный, опрокидывавший когда-то самых блистательных завоевателей.
Знамёна поникли, но держатся ещё достойными руками, способными со славою развернуть их вновь...
------------------------------------------
На картошке в Бородино
Поистерлись фуфайки...
И старинные песни
Не уносят нас боле
в романтический сон.
Только мы не познали
той жизни чудесней,
Что тревожит нам память
с бородинских времён...
Осень сыплет листами.
Уходящее солнце
Плавит меч обелиска
последним лучом.
По безбрежному полю
ветер принялся рыскать,
И редут вдруг повёлся
богатырским плечом.
Мы отбросили будни —
пусть прервутся до завтра! —
И внезапною вспышкой
озарило умы:
Ведь у ветра — есть память!
И прапрадедов клики,
звук трубы полковой
вновь услышали мы.
Средь петлиц доломанов,
во прахе могильном
Здесь лежат медальоны
в застывшей крови.
Но труба продолжает —
о славе России.
Но труба продолжает —
о вечной любви.
1981
© Copyright: Игорь Дьяков 3, 2019
Свидетельство о публикации №119040400327