Я могу только снова и снова сказать спасибо моим читателям, которые находят в себе мужество дочитывать мои тексты до конца.
Спасибо.
***
Кнопка чайника щёлкнула и шум кипящей воды постепенно стих. Он залил пакетик чая кипятком. Бросил через плечо короткий взгляд на неё и снова ощутил её смущение. Хотя сидела она к нему спиной и всё так же по-детски кивала головой, слушая объяснения Александра Ивановича.
Медленно, что бы не пролить чай, он вернулся к ноутбуку, сел, но делами заниматься совсем не хотелось; он делал вид, что листает экран, а сам осторожно, словно из засады, смотрел на неё.
- И веселее, Танюша. А то на диплом мы выйдем с программой, выводящей на экран "Здравствуй, мир!" - и всё. Тебе всё ясно?
- Д... да, Александр Иванович, я всё поняла. Как обычно в следующую пятницу буду у вас, - движения её были быстрыми, но смущённо-неловкими; казалось, она вот-вот или уронит ноутбук, выглядящий непривычно большим на фоне её тонких рук, или, вообще, расплачется от смущения, захватившего её из-за того, что она оказалась в обществе двух взрослых мужчин.
Когда порывистым движением она застёгивала молнию рюкзака, наспех побросав в него тетради и ноутбук, уголок тетради попал в молнию и молнию заклинило. Она дёрнула пару раз, но молния не поддалась; она замерла, а он едва сдерживал улыбку, видя заливающий её бледное лицо румянец.
Наконец, разобравшись с молнией, она кинула рюкзак на плечо и вихрем выскочила из аудитории.
- Александр Иванович, я сейчас, - едва не бегом он бросился в коридор; она обернулась...
***
Он обхватил мешок руками, уткнулся в него плечом и опустил голову. Грудь жгло. Отдал всё. Больше сил не было.
Идти крейсерским темпом у него не получалось - бросало к краям: то густо, то пусто, пан или пропал. Со спортом так же. Кто-то умеет составить строгий график нагрузок и следовать ему, не скатываясь ни в халтуру, ни в разрыв аорты. Он же сначала доходил до полного изнеможения, а потом терял всякое желание тренироваться. И всё равно тренировался. Помогали простуды, желательно с высокой температурой - если температура была не очень высокая, он так же укладывал на асфальт положенный километраж. А крепко заболев, валялся несколько дней в обнимку с подушкой и заодно отдыхал от тренировок. Если после тренировки невозможно было выжимать от пота футболку, тренировку он считал пропущенной.
Когда ушла жена, злости было так много, что на асфальт её не удавалось выплеснуть целиком - он купил и приторочил дома боксёрский мешок - руки с радостью отозвались движениям, забытым ещё с институтских времён.
Раньше по выходным он пил утром кофе в ближайшей кофейне, потому что хотелось побыть какое-то время в тишине от домашнего шума. Теперь один. Но традиция прижилась...
Стояла осень. Всё кругом в жёлтых оттенках и по-осеннему прощальное. Лучи солнца боязливо играли на его столе.
Он не мог понять свои чувства к этой девочке. Зачем позвал её на свидание? Ответа не было. Когда он её увидел, там, в аудитории научного руководителя, с которым вместе работал и у которого писал кандидатскую, то был поражён её сходством с бывшей женой. Какая эта девочка будет спустя годы? Его лицо приобрело злое выражение. Возможно, такая же, как жена...
Посмотрел на часы. Пора.
***
Она была тонкой как нитка. На каблуках, в коротком пальто и длинной синей юбке, с большими, детскими глазами, она снова показалась ему совсем девчонкой. "Приоделась...". Он словно со стороны взглянул на себя: вытертые джинсы, кеды, кожаная куртка. Хотел пошутить: "Ты как на свидание." Но она и правда пришла на свидание. А он?
Он почувствовал неловкость от пустоты в руках - может, хоть один цветок стоило купить? Нет, обойдётся. И снова вопрос: зачем ты её позвал?
Боль от предательства жены стихала, и сама природа ещё молодого мужчины тянулась к женщине. И вместе с тем не отпускала и злость. Желание отомстить. Кому?...
У него словно не получалось удержать нежные чувства даже к нравящейся ему женщине. Видел её наивные глаза, но то ли на самом деле чувствовал, то ли заставлял себя чувствовать скрываемую за этой наивностью ложь. "Все одинаковые..."
Она неловко, заливаясь краской, поправила воротник пальто, пытаясь найти место взволнованным тонким рукам.
На каблуках она была выше его.
- Вот это ты высокая. А там, в институте, выглядела девчонкой маленькой... Тебя не смущает, что ты сейчас выше меня?
Её бледная кожа снова окрасилась стыдливой волной.
- Н... нет. А... вас?
- Давай на ты. Я не такой и старый. Меня уже давно ничего не смущает, - он замер и оглядел её с ног до головы, упиваясь её смущением. - Пойдём прямо...
Как будто снизу вверх она посмотрела на него своими большими серыми глазами и, не сказав ни слова, пошла рядом. Сначала они шли по широкому тротуару, а люди, словно все вместе идущие им навстречу, огибали их весёлым, солнечным потоком; затем вышли на брусчатую площадь, и он почувствовал что и к без того ощущаемой её неуверенности добавилась и неуверенность её тонких ног, стоящих на высоких каблуках.
- Хватайся, - он подставил ей руку.
Её рука так нежно касалась его руки, так чувствовал он её хрупкость, что ему захотелось обнять её за талию и прижать к себе, с силой, как можно крепче...
Осень дарила им свои последние солнечные дни, наполняя их особым, мягким теплом, и ему казалось, что вместе с последними лучами уходит и его молодость. А она, наоборот, купалась в грустных осенних лучах, согреваемая поднимающейся внутри силой словно ещё и не юности, а наивного детства, превращающегося в самую раннюю молодость.
Развод родителей в детстве она пережила тяжело, так, что даже стала заикаться, немного, но заметно, особенно, когда волновалась; а душу ей выдали под стать телу - волновалась она, как осина на ветру, - постоянно. После развода она жила с матерью, но тянулась к отцу, давшему ей несовременное воспитание, такое, что её подруги, давно составившие сметы своих судеб и уделившие основное внимание понятию бюджета, называли её блаженной.
***
Шли они долго, ноги начинали ныть; как будто внезапно, но цепко и решительно, на неё навалилась усталость, хотелось остановиться, сесть. Она подумала, что почти не заикалась, рассказывая ему о себе, а он слушал, слушал, слушал. Навстречу прошла компания подростков, девушки со стаканами кофе в руках. Боже! Как хотелось сесть, выпить кофе.
Вместе с усталостью то стихающая, то возвращающаяся злость на женщин в нём обрела силу. Он слушал её, но всё больше погружался в свои мысли. И в один момент он подумал, что если она спросит его, о чём она сейчас сказала, он не сможет ответить; он снова думал о жене, о том унижении, какое она ему нанесла. "Зачем она так похожа на неё?..."
Он бывал в этих местах часто, знал каждый угол, каждый переулок. Там, за поворотом, хорошая, небольшая кофейня. "Нет. Никаких трат. Не хочешь зла, не делай добра." Он удивлялся не свойственным для себя мыслям. При чём здесь эта девочка?... Кофейня осталось позади...
Ей хотелось повернуться, остановиться, даже дёрнуть его за рукав: "Стой! Давай зайдём, выпьем горячего чая", но она молча шла рядом. Ей было неудобно, находясь с мужчиной, брать инициативу в свои руки. У неё уже не было желания что-либо рассказывать, и даже слушать она могла бы с трудом. Она вдруг вспомнила, как летом, в деревне у бабушки поплыли с подругами на другой берег реки, и ближе к середине силы оставили её. Она посмотрела на него. Он даже не заметил, что она на него смотрит.
"Нет. В ближайшее время никаких отношений..." Он был зол на себя самого. "Надо было слушать свои чувства. Не хотел, ведь, не хотел за ней выходить из аудитории, не стоило, ни к чему, рано..."
Темнело, людей вокруг становилось всё меньше. Больше часа они просто шли рядом, молча. За следующим поворотом выход из парка, потом снова брусчатка, метро. Руку он ей не стал подавать, просто замедлил шаг: "Не упадёт".
Около метро остановились. В падающем свете фонаря она выглядела какой-то маленькой и измученной, глаза запали, но стали ещё больше.
- Таня, спасибо тебе. Спасибо, что согласилась встретиться. Ты прекрасная девушка. Тебе же отсюда недалеко ехать? Всего одна пересадка... А я ещё пройдусь, - он знал, что врёт ей, сил идти у него уже не было, просто хотелось остаться одному.
Она попыталась ему что-то ответить, но язык не слушался, заикание снова напало на неё. Она развернулась и на остатках сил спустилась в подземный переход.
***
Он захлопнул дверь, повернул замок и сел на пол около двери, прислонившись к ней спиной. Несколько минут сидел в полной темноте. "Зачем?..."
Медленно поднялся, включил свет, прошёл на кухню. Взял стакан и бутылку вина, прошёл в комнату, включил лампу на столе. На улице послышался смех молодой компании. Он сел на стул, налил в стакан вина. Немного выпил.
"Такой же и вырастет. Наставит очередному дураку рога. Хоть авансом помотал её сегодня... Одинаковые..."
Он сделал большой глоток вина, и взгляд упал на фотографию в рамке на его столе: с белыми бантами, с распахнутыми глазами, обнимая руками большого плюшевого медведя, выданного воспитательницей в саду, на него смотрела его дочь.