– Алло, Ленка? Это Оля Волкова. Слушай, через месяц встреча выпускников. Школьные годы чудесные, всё такое. Записывать тебя? Или не тянет?
Голос в трубке звенел фальшивой бодростью и скрытым ядом. Елена морозова прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается.
– Может, растолстела уже? – продолжала Ольга, не дожидаясь ответа. – Кстати, Натку Кузнецову не приглашаю. Её так разнесло, ужас! Я вот ни грамма не набрала. Ни граммулечки! Конечно, Натке не тянет, позориться не хочет. Ой, чуть не забыла, Алексеев специально из Аргентины прилетит. Жалко, Кузнецовой не будет, пусть бы полюбовался, во что она превратилась. Помнишь, ходили за ручки держались? Не знаешь, чего разбежались? Нет? Ну что, тебя тоже не считать?
– Считай, – мрачно сказала Елена. – Уже потянуло.
Она положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Отражение смотрело обратно усталыми глазами. В старших классах Волкова порхала из романа в роман, как бабочка. Только с Алексеевым у неё не прокатило. А Елене вспомнить было нечего. Разве что тихоню из десятого «Б», как там его звали? Вылетело из головы. Парень пару раз подходил, краснел, мялся, мямлил невнятно, в кино приглашал. А у неё тогда болела мама, потом бабушка. После школы бегом домой, какое кино, какие свидания.
Хотела перезвонить, отказаться. Но представила, что за её спиной расскажет эта не набравшая «ни граммулечки» поганка Волкова. «Струсила, жирная стала». Нет.
Весы в унисон с зеркалом были честны. Лишний вес был налицо.
Елена прошерстила интернет, нашла прекрасную диету. Разрешено всё, что терпеть не можете. Без соли и сахара. Зато ешьте, сколько влезет. Звучало как издевательство.
Через три дня она пыталась посолить утреннюю овсянку собственными слезами. Казалось, что даже воздух вокруг стал сладким и калорийным.
Через неделю по дороге с работы поймала себя на желании отобрать у голубя булку с изюмом. Птица смотрела на неё с немым укором и улетела, прихватив добычу.
Дни были заполнены борьбой с бунтующим организмом. Ночи кошмарами на кулинарную тему. Снилась жареная картошка, сочные стейки, торты с кремом. Просыпалась с мокрыми от слёз подушками.
Но выдержала. Похудела на два кило. В основном за счёт нервных клеток, павших в жестоком сражении с лишним весом и собственным отражением.
Чтобы усилить впечатление, купила маленькое чёрное платье и лодочки на высоченной шпильке. Чёрное и шпилька стройнят. Это знали все.
– Убейся, Волкова, – прошептала Елена, застёгивая молнию на спине.
Ресторан встретил её гулом голосов и запахом дорогих духов. Тихоня Васильева пришла в кожаных штанах и с татуировками на шее. Гопник Степанов явился в костюме от Роберто Кавалли, будто сошёл с обложки журнала. Ботаник Ильин блеснул свеженькими майорскими погонами.
А поганка Волкова встретила её у входа. Новые силиконовые прелести вызывали немой вопрос: зачем столько, если душа пустая? В своё время Памела Андерсон тоже переборщила, но хоть снималась в кино.
– Привет, Морозова! – Волкова окинула её взглядом. – Чего такая тощая? Болеешь?
Оля застыла с открытым ртом. В дверях появился он. Алексеев. Аргентинец. Постарел, конечно, но всё ещё статен.
Елена, ведшая семинары по средневековой французской литературе, решила, что ситуацию прекрасно иллюстрируют строки из «Песни о Роланде»:
– В засаду сели мавры в горной чаще, четыреста их тысяч там собралось. Увы, французы этого не знали. Аой!
Потому как следом за Алексеевым из метафорической горной чащи выплыла цветущая, сияющая глазами и улыбкой Натка Кузнецова. Со всеми своими лишними килограммами, которые так удачно по ней распределились, что мужики в ресторане шеи сворачивали, глядя вслед.
– Аой, – тихо произнесла Елена про себя.
Общего разговора не получилось. Класс разбились по интересам, как вода по трещинам асфальта.
Алексеев с Кузнецовой ворковали, глаз не сводя друг с друга. Правильно, столько лет потрачены впустую, надо наверстывать. Оказалось, что он уехал не потому, что любил Волкову, а потому, что любил Кузнецову, но уехал раньше, чем признался. Жизнь сделала круг.
Волкова оправилась от удара и переключилась на неопознанного бородатого типа. Трепетала бюстом, хохотала колокольчиком. Тьфу.
Елена сидела в углу и думала: «Господи, что я тут делаю?». И невыносимо хотелось есть. Желудок сводило спазмами.
Но опасалась, что ежели начнёт, то не остановится. На радость Волковой. Пусть видит, какая она ненасытная.
Вечер пах жасмином и шиповником из букетов на столах. Но внутри было пусто.
Когда все разошлись, Елена вышла на улицу. На улице никого. Тишина давила на уши.
– Как и в жизни, – прошептала она. – Как и в жизни.
Сзади послышались торопливые шаги. На всякий случай Елена покрепче прижала к себе сумочку и попыталась ускориться. Чуть не заорала, когда её осторожно тронули за плечо.
– Простите, напугал, – сказал бородатый неопознанный. – Можно вас проводить? Поздно уже, мало ли что. Вы меня не помните? Я Орлов, из десятого «Б».
Елена присмотрелась. В темноте фонаря лицо казалось знакомым.
– Это Вы, то есть ты меня в кино звал? – спросила она.
– Ну да, – сказал бородатый. – А ты отказалась. Из-за роста? Если без каблуков, то мы вровень.
Елена улыбнулась. Впервые за этот вечер искренне.
– Проводи, – сказала она.
– Слушай, тут по дороге есть какая-нибудь забегаловка? – спросил Орлов, шагая рядом. – У меня от голода ноги подкашиваются.
– Вон там хорошее кафе, – сказала Елена, указывая на вывеску в конце квартала. – Я бы тоже перекусила.
Они зашли внутрь. Было уютно, пахло кофе и выпечкой. Елена заказала пирожное. Большое. С кремом.
– Ну ладно, я, дура, месяц худела назло Волковой, – сказала она, откусывая кусок. – А ты-то почему не ел? Столы же ломились.
Дмитрий смотрел на неё. В его глазах не было осуждения. Только тепло.
– А я на тебя смотрел, – сказал он просто. – Не до еды мне было.
Елена замерла с вилкой в руке. Крем таял во рту, сладкий и настоящий.
– Все эти годы, – продолжил Дмитрий. – Я думал, почему ты не пришла. А потом понял. У тебя были причины. Важные.
– Мама болела, – тихо сказала Елена. – Бабушка.
– Я знаю, – кивнул он. – Мне рассказывали. Я не осуждаю. Я просто рад, что ты здесь. Сейчас.
Она посмотрела на него. Борода, уставшие глаза, простые руки. Никакой Аргентины. Никакого лоска. Но рядом с ним было тепло. Так, как будто мама обняла и губами к затылку прижалась.
– Знаешь, – сказала Елена. – Я ведь сегодня впервые за месяц ем нормально.
– И правильно, – улыбнулся Дмитрий. – Ты красивая. Любой.
Они сидели в кафе до закрытия. Говорили обо всём. О школе, о работе, о жизни. Волкова, Алексеев, Кузнецова – всё это осталось там, в ресторане. В прошлом.
Когда вышли на улицу, уже рассветало. Город просыпался.
– Завтра работа? – спросил Дмитрий.
– Да, – кивнула Елена.
– Тогда давай я тебя провожу до дома. И завтра встречу. Если хочешь.
– Хочу, – сказала Елена.
Она шла рядом и чувствовала, как уходит напряжение. Плечи расправились. Каблуки больше не казались орудием пытки.
– Слушай, – сказал Дмитрий у подъезда. – А в кино сходим? На днях?
– Сходим, – согласилась Елена. – Только без диет.
– Договорились, – рассмеялся он.
Он ушёл, когда солнце уже взошло. Елена стояла у двери и смотрела ему вслед. Потом достала ключи.
В квартире было тихо. Она прошла на кухню, открыла холодильник. Там лежали остатки диетических продуктов. Творог, огурцы, вода.
Елена закрыла дверцу. Достала коробку с печеньем, которую прятала для гостей. Открыла. Съела одно. Потом второе.
– Вкусно, – сказала она вслух.
Подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Да, не модель. Но глаза светятся. И это главное.
Волкова звонила потом ещё раза три. Спрашивала, как впечатление, намекала на вес. Елена отвечала коротко и вежливо. А потом перестала брать трубку.
Зачем? У неё была своя жизнь. Своё кино. Свой человек, который смотрел на неё, а не на её талию.
Иногда она вспоминала тот вечер. Не ресторан, не наряды. А кафе. И слова Дмитрия: «Я на тебя смотрел».
Оказалось, что счастье не в том, чтобы кому-то что-то доказать. А в том, чтобы найти того, кто уже всё понял без слов.
Елена улыбнулась своему отражению.
– Привет, – сказала она. – Мы ещё повоюем.
И жизнь ответила ей тишиной. Но это была хорошая тишина. Тишина покоя.