Мария стояла у окна в своей двухкомнатной квартире, которую они с мужем купили три года назад, вложив все до копейки — и его накопления, и её скромное приданое, и даже деньги, которые им подарили на свадьбу. За окном было обычное утро вторника, если только утро может быть обычным, когда твоя жизнь разделилась на «до» и «после».
Во дворе, прямо под её окнами, играли дети — малышня из соседнего подъезда возилась в песочнице, двое пацанов постарше гоняли мяч, а на лавочке, попивая кофе из пластиковых стаканчиков, сидели молодые мамочки и самозабвенно обсуждали новую серию какого-то турецкого сериала.
Мария смотрела на них и думала о том, что совсем недавно и у неё была нормальная жизнь. Было утро, был муж, который пил на кухне чай с бутербродами и вечно опаздывал на работу, были планы на выходные, споры о том, где провести выходные, и мечты о ребёнке. Мечты, которые так и остались мечтами.
Совсем недавно Мария похоронила мужа. Сергей никогда ничем не болел. Молодой, крепкий, тридцатипятилетний мужик, умер внезапно, очень трагически и, если уж говорить честно, по своей же глупости. Мужская бравада, желание показать себя смельчаком перед друзьями — всё это сыграло злую шутку.
Сергей поехал отдыхать с друзьями на речку, стояла жара, все накупались, пива выпили, и кому-то в голову пришла дурацкая идея прыгать с моста. Кто-то прыгнул, потом ещё один, а Сергей не мог ударить в грязь лицом. Прыгнул с моста в воду головой вниз, ударился об дно, сломал шейные позвонки и захлебнулся. Говорят, вода в том месте была мутная, да и мель, оказалось, совсем рядом.
Мария в тот день работала и не смогла поехать с мужем, так что о трагедии ей сообщили друзья Сергея. Звонил, кажется, Колян, его лучший друг, но в трубке он так заикался и всхлипывал, что Маша сначала вообще ничего не поняла. Только когда приехала в морг, до неё дошёл весь ужас происходящего. Слушая официальное заключение, глядя на белое, чужое лицо человека, с которым прожила четыре года, она не выдержала и просто потеряла сознание. Говорят, врачи в больнице её еле откачали, кололи успокоительное, а на похоронах она присутствовала, как зомби — ничего не видела, не слышала и практически ничего не помнит. Помнит только, что было очень много людей. Много цветов, много венков и море соболезнований, которые пролетали мимо ушей.
Похоронами занималась мама Марии — Вера Петровна и отчим — Юрий Львович, которые экстренно приехали из своего поселка, бросив хозяйство, чтобы поддержать дочь и помочь ей с организацией. Помогли и друзья Сергея, молодцы, не бросили. А больше помогать было некому, ведь Сергей был круглым сиротой.
Его воспитал дед, который тоже умер, когда Сережа был в восьмом классе. Мария вспоминала, как Сергей однажды ночью признался ей, что самое страшное в его жизни — это момент, когда он понял, что остался совсем один. После смерти деда он попал в детский дом, а когда стал взрослым и вернулся из армии, продал дедовский дом в райцентре и уехал покорять город. В городе встретил её, Марию, и всегда говорил, что она его ангел-хранитель.
Маша вздохнула, оторвалась от окна и принялась раскладывать продукты из пакетов, которые купила по дороге с работы. Она работала хореографом в детской танцевальной студии, и директор, войдя в положение, отпустил её пораньше. Выкладывая покупки в холодильник — масло, кефир, яйца, она вдруг наткнулась на две банки пива и упаковку с воблой. Любимая еда Сергея. То, что он всегда брал с собой в баню или под футбол по выходным.
— Сереж, представляешь, пиво купила две банки и рыбу твою любимую. Зачем? Что значит зачем? — неожиданно для самой себя вслух рассердилась женщина, бросила рыбу на стол, села на табурет и разрыдалась. Слёзы душили её, вырываясь наружу вместе с глухими, надрывными всхлипами. Несмотря на то, что завтра уже сорок дней, как нет её Сережи, она никак не может осознать это. Она вообще не знает, как жить без него.
Когда был Сережа, всё казалось легко и просто. Он брал на себя все мужские заботы, он защищал ее, был её самым лучшим мужем на земле. А теперь что ей делать? Тридцать лет вот-вот исполнится — ни семьи, ни детей, никого! Подруги все давно замужем, у некоторых уже дети - школьники, а она овдовела. Вдовой стать в тридцать лет — это какой-то злой рок. Мария вспомнила, как они с Сергеем откладывали с детьми, хотели сначала на ноги встать, квартиру обустроить, а теперь квартира пустая и холодная.
Мария вытерла слёзы и приняла решение: завтра же она поедет на кладбище. Сорок дней — важный срок, надо помянуть, прибраться на могилке, заказать панихиду.
На следующий день она приехала на кладбище с букетом бордовых гвоздик, Сергей такие любил, говорил, что они солидные и мужественные. В пакете, кроме цветов, лежало то самое пиво и рыба. Мария подумала: «Пусть будет, для него же покупала». Она медленно шла по центральной аллее, сворачивая на знакомую тропинку, и думала о том, что теперь будет приезжать сюда каждую неделю, ухаживать за могилой, разговаривать с ним, как многие делают. В голове прокручивала слова, которые скажет, просит прощения, что не уберегла, что отпустила на ту злополучную речку.
Маша подошла ближе к могиле мужа и вдруг, сквозь кусты сирени, которые буйно разрослись возле соседнего захоронения, заметила какое-то движение. Сердце её ёкнуло, она остановилась и сквозь листву увидела возле могилы мужа молодую женщину в строгом тёмном платье. Женщина держала на руках маленькую девочку лет четырех-пяти, одетую в симпатичное пальтишко с бантом. Мария опешила. Она подумала, что, возможно, это какая-то знакомая или дальняя родственница, о которой она не знает. Но Сергей же сирота, откуда у него родственники? Мария подошла поближе, стараясь ступать бесшумно, и прислушалась. Разговор, который она услышала, заставил её кровь застыть в жилах.
— Папы больше нет, доченька, — с тяжёлым вздохом произнесла женщина, гладя девочку по голове. — Но он всегда в нашем сердце.
— Как это «в сердце»? — надула пухлые губки девочка и прижала ладошку к груди. — У меня там никого нет. Там тук-тук, и всё. Я проверяла.
— Нет, не прямо в сердце, — поправилась женщина, пытаясь подобрать слова для ребёнка. — Папа теперь живёт на небе, а «живёт в нашем сердце» — так говорят о человеке, которого очень любят и всегда помнят.
— Папы нет на небе, — капризно заявила девочка, нахмурив светлые бровки. — Небо прозрачное, если бы он там был, он бы просвечивался. А его не видно! Мама, а почему он ушёл на небо и не вернулся? Он что, нас не любит?
— Тань, ну помолчи хоть минутку, а? — устало, с какой-то безнадежной тоской сказала женщина, опустила ребенка на землю и поправила на себе платье, одернула подол. Было видно, что этот разговор дается ей невероятно тяжело, что каждое слово ребёнка — как нож по сердцу.
Мария слушала этот разговор, раскрыв рот. «Это ещё что такое?» — пронеслось у неё в голове, и её охватил липкий, холодный страх. Потом, как это часто бывает в стрессовой ситуации, сознание включило механизм отрицания. Она решила, что, вероятно, женщина перепутала могилы. Бывает же, кладбище большое, все памятники похожи. Или, может, она специально привела ребёнка к любому надгробию, чтобы девочка отстала с расспросами и не спрашивала больше, где её папа, который, возможно, просто бросил их и живет где-то в другом городе с новой семьёй. Мария лихорадочно пыталась найти хоть какое-то разумное оправдание увиденному, потому что признать правду было просто невозможно. Это не может быть правдой, не может!
Размышляя так, она вышла из-за кустов, сжимая в руках гвоздики и пакет с пивом, и решительно подошла к могиле.
— Извините, — голос её дрогнул, но она постаралась говорить твёрдо. — Что вы здесь делаете? Это могила моего мужа. — Мария нахмурила брови, стараясь выглядеть строго и уверенно, хотя внутри всё тряслось.
Женщина медленно обернулась, окинула Марию внимательным, оценивающим взглядом с ног до головы и, вздернув подбородок, спокойно ответила:
— И моего.
— Что… что значит «вашего»? — растерянно переспросила Мария, нервно улыбнувшись, будто услышала глупую шутку. — Вы, наверное, обознались.
— Я говорю, и моего мужа тоже, — твердо, по слогам повторила незнакомка. — Сергей был отцом моей дочери. Так что, думаю, мы обе имеем право здесь стоять.
— Что за бред вы несёте? — голос Марии сорвался на фальцет. — Мы были женаты четыре года! Четыре! Но я ни разу в жизни не слышала…
— А мы не были женаты, — перебила её женщина, в её голосе появились металлические нотки. — Но у нас есть дочь. Ей пять лет. — Она кивнула на девочку, которая с любопытством разглядывала тётю с цветами. — Я была на четвёртом месяце беременности, когда Сергей пришёл и сообщил мне, что встретил любовь всей своей жизни… Вас, вероятно. — Женщина криво, горько усмехнулась. — Он сказал, что так будет лучше для всех. Что я молодая, ещё найду своё счастье. Представляете? Он оставил меня и ушёл строить свою новую, счастливую жизнь, а я родила Танюшку и ни разу об этом не пожалела.
Мария слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Картинка перед глазами поплыла.
— Он никогда… никогда не говорил мне об этом… — прошептала она побелевшими, пересохшими губами. Ей казалось, что сейчас она снова упадёт в обморок.
— А что он должен был вам сказать? — усмехнулась женщина, её голос стал низким и саркастичным. — Представьте картину: «Дорогая, я бросил беременную женщину, которая меня любила, чтобы жениться на тебе, любовь всей моей жизни. Но ты не волнуйся, это было давно и неправда»? Не сказал. И никому не сказал. Потому что хотел выглядеть в ваших глазах благородным рыцарем, настоящим мужчиной без страха и упрёка, а не подлецом, каким он был на самом деле.
— Вы… вы врете! — чуть не закричала Мария, сжимая кулаки.
— Ну-ну, — спокойно, даже с какой-то жалостью кивнула женщина. — А вы, женщина-мечта, я смотрю, дура, — тихо, но отчётливо сказала она. Затем взяла дочь за руку, развернулась и, не оглядываясь, быстрым шагом направилась к выходу с кладбища.
Мария стояла столбом, но через секунду, словно очнувшись, положила цветы на могилы, и пакет прямо на землю возле могилы и со всех ног поспешила за женщиной с ребёнком.
— Подождите! — крикнула она, спотыкаясь на высоких каблуках о кочки и плитку. — Подождите, нам надо поговорить!
— Вам надо, а нам — не надо, — бросила через плечо незнакомка, ускоряя шаг и почти таща маленькую Таню за собой. Девочка едва поспевала за матерью, перебирая ножками в ботиночках.
Мария прибавила шагу, рискуя вывихнуть лодыжку. Она почти бежала. У самых ворот кладбища она наконец догнала их и схватила женщину за руку повыше локтя.
— Погодите, умоляю! Я прошу вас, давайте поговорим нормально! — выпалила она, тяжело дыша не то от быстрой ходьбы, не то от волнения. — Так нельзя! Я ничего не знала, слышите? Ни-че-го! Я ни в чём не виновата перед вами!
Женщина остановилась, медленно высвободила руку и тяжело вздохнула, глядя куда-то в сторону.
— Юлия, — неожиданно представилась она. — Меня зовут Юлия. А это моя дочь Таня. Всё теперь? Интервью окончено?
— Нет, не всё! — поспешно сказала Мария и вдруг замерла, понимая, что не знает, о чём спрашивать дальше. Вопросов было так много, что они путались в голове. — А давайте я вас до дома подвезу? Я на машине…. на Сережиной машине, она здесь недалеко припаркована. — предложила Мария первое, что пришло в голову.
— Нет, спасибо, — покачала головой Юлия. — Мы сами доберёмся. Нам на маршрутку, две остановки.
— Мама, давай на машине! — тут же заныла Танюшка, скорчив жалобную рожицу и надув губы. — У меня ножки болят! Я устала! Я хочу на машине, как принцесса!
Юлия посмотрела на раскрасневшуюся дочку, на её уставшее личико, на то, как она переминается с ноги на ногу. Идти с ребёнком на останову, ждать маршрутку, пихаться в транспорте… Перспектива не радовала. Она снова вздохнула и кивнула:
— Ладно. Только никаких разговоров.
Они молча дошли до машины Марии — серебристого «Фольксвагена». Мария открыла заднюю дверь, помогая Тане забраться, а затем села за руль. Юлия устроилась рядом на переднем сиденье.
Пока они ехали по городу, Юлия, глядя в боковое окно, словно в никуда, начала рассказывать. Голос её был ровным, безэмоциональным, будто она читала сводку погоды.
— Мы с Сергеем знаем друг друга со школы. Жила в соседнем доме…. в деревне, где он с дедом жил. Бегала за ним как хвостик, влюблена была по уши, а он только посмеивался, дёргал за косички. Потом я подросла, расцвела и он вдруг обратил на меня внимание, когда вернулся из армии. Начали встречаться. Красиво ухаживал, цветы дарил, в кино водил. Потом предложил жить вместе, сказал, что я его судьба. Квартиру снял в городе, ремонт там сделал, мебель кое-какую купил. Я забеременела. Думала, вот оно, счастье, семья будет. А когда была на четвёртом месяце, он пришёл и сказал: «Юлька, прости, я встретил другую. Это любовь. Ты пойми, я не могу без неё. А ты молодая, красивая, найдёшь себе кого получше». И ушёл. Просто собрал вещи и ушёл. Я орала, плакала, умоляла, а он даже не обернулся. Потом я узнала, что он женился. На вас, видимо.
— Так он вам помогал потом? — тихо спросила Мария, боясь поднять глаза от дороги. — Хоть как-то?
— Квартиру оплачивал, — пожала плечами Юлия. — Сказал, что это его долг. Деньги немного подкидывал, на ребёнка. Раз в месяц приносил конверт. Вот здесь, пожалуйста, остановите. — кивнула она на высотку из белого кирпича, стоящую прямо напротив оживлённой трассы.
Мария притормозила у обочины. Юлия открыла дверь, вышла и помогла выбраться Тане. Девочка уже было побежала к подъезду, но Юлия обернулась, чтобы захлопнуть дверь. В этот момент Мария, собрав всю свою смелость, быстро проговорила:
— Юлия, может быть, встретимся ещё раз? Ну, поговорим спокойно? Я не знаю, что мне теперь делать со всем этим…
— Зачем? — искренне удивилась женщина, посмотрев на Марию с каким-то новым, странным выражением. — Что толку говорить? Сергея нет. А нам с Таней от вас ничего не нужно. Живите своей жизнью.
Она захлопнула дверь, и они с дочкой скрылись в арке дома, даже не обернувшись. А Мария так и осталась сидеть в машине, уставившись на панель приборов. Она никак не могла сообразить, что же делать дальше. Мысли в голове были похожи на рой разъяренных пчел. Она даже не могла переварить всю ту информацию, которую только что услышала.
У её любимого, заботливого, самого лучшего мужа была семья на стороне? Ребёнок? Её идеальный, правильный Сережа, который всегда так трогательно заботился о ней, который говорил, что она единственная, бросил беременную девушку в съемной квартире? Это не укладывалось в голове. Это разрывало шаблон, разрушило всё, во что она верила все эти четыре года.
— Как же так, Сережа? — прошептала она в пустоту салона. — Зачем ты так? Зачем ты врал?
От тяжелых, мучительных мыслей её отвлек резкий звонок мобильника. На экране высветилось: «Мама». Мария машинально нажала на кнопку приёма.
— Мама, я сейчас приеду, — только и смогла выдавить она, не в силах говорить больше ни слова. Она бросила телефон на соседнее сиденье, включила зажигание и, даже не посмотрев по сторонам, резко вырулила на трассу, вдавив педаль газа в пол. Ей нужно было к маме. Только мама могла сейчас понять, только мама могла помочь разобраться в этом кошмаре.
Всю дорогу, пока она ехала к матери в посёлок городского типа Рыбинск, она плакала. Слёзы градом катились по щекам, капали на кофту, на руль, но Мария их даже не смахивала. Она просто гнала машину вперёд, сквозь пелену дождя и собственных слёз, не разбирая дороги.
*****
— Маш, что случилось? – широко открыв глаза спросила мать, которая вышла, чтобы открыть ворота, чтобы дочь загнала машину во двор.
— Ой, мама, я даже не знаю с чего начать, – вытирая слезы ответила Маша и Вера Петровна только кивнула, понимая, что разговор будет серьезным.
— Давай, загоняй машину под навес и в дом.
Минут двадцать спустя, мать и дочь сидели на кухне возле тарелок с ужином, который Вера Петровна накрыла на стол, но к ужину никто не прикоснулся.
Вера Петровна, выслушав сбивчивый рассказ дочери, сначала онемела. Стояла посреди кухни в своем цветастом халате, прижимая руку к груди, и только хлопала глазами. А потом как заведет свою шарманку — остановить невозможно.
— Ты что, Машка, дура совсем? — всплеснула руками мать. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Они ведь теперь претендовать начнут! На квартиру, на машину, на деньги Сережины, на всё, что ты с таким трудом получила!
— Мам, какие претензии? — Мария сидела за столом, обхватив голову руками. — Ты о чём вообще? Я мужа похоронила, а ты про материальное. А девочка эта… Танечна, она ведь ни в чем не виновата, без отца теперь растёт...
— Ах, оставь! — перебила Вера Петровна. — "Без отца"! Сама виновата Юлия эта, раз мужика упустила. А теперь, значит, мы должны за это расплачиваться? А ее малявка… она ведь доч и наследница первой очереди, между прочим!
— Я жена, — тихо напомнила Маша. — Законная.
— Жена! — фыркнула мать. — Жена — это хорошо, это правильно. Но девчонке всё равно много чего положено. Сама подумай: живут они в арендованной квартире, ни кола ни двора, а тут такая халява — кусок от наследства отхватить! Да они сейчас такие иски подадут — мало не покажется!
Мария подняла на мать заплаканные глаза:
— Мам, ну какое наследство? Серёжа ничего не нажил, кроме этой двушки и старой машины. Мы ипотеку на эту квартиру еле-еле деньги выплатили, еле собрали...
— Вот именно! — подхватила Вера Петровна, рассекая воздух рукой, будто рубила капусту. — Выплачивали! Ты выплачивала, вкладывалась! Твои нервы, твоё здоровье, твоя молодость! А теперь придут какие-то левые тётки и последнее заберут? Нет уж, дудки!
Мать села напротив дочери и понизила голос до заговорщического шепота:
— Слушай меня внимательно. Тебе нужно срочно к ней поехать и всё разузнать. Во-первых: признал ли Серёжа ребёнка официально? Если признал — плохо дело, но не безнадёжно. Если не признал — она может в суд подать на установление отцовства. А там экспертиза, доказывания... Господи, какой позор! — мать схватилась за сердце. — Всё село будет судачить!
— Мам, какое село? Мы в городе живём, — устало возразила Маша.
— В городе ещё хуже! — отрезала Вера Петровна. — Тут люди злые, себе на уме. Ой, чувствую я, не к добру это всё. Так тяжело тебе досталось, а теперь ещё эти самозванки явятся и последнее отберут!
— Почему самозванки? — нахмурилась Мария. — Она сказала, что Таня — законная дочь Серёжи. У неё даже свидетельство о рождении есть, наверное.
— А это ещё проверить надо! — мать аж подскочила на табуретке. — Может, она всё врёт! Может, эта девочка вообще от другого мужика, а Серёжу просто разводили на деньги! Генетическую экспертизу надо делать, вот что! Пусть докажет!
— Мам, Серёжа мёртв. Какую экспертизу?
— А вот пусть теперь доказывают, что он отец! — Вера Петровна была неумолима. — Эксгумацию, что ли, делают в таких случаях. Я в сериале видела: если есть сомнения, могилу вскрывают и берут образцы.
Мария побледнела:
— Ты с ума сошла? Вскрывать могилу Серёжи? Чтобы доказать, что его родная дочь — не его дочь? Да как у тебя язык поворачивается такое предлагать?
— А ты как хотела, доченька? — мать прищурилась. — Жизнь — штука жестокая. Тут либо ты, либо тебя. Они, если захотят, знаешь как тебя раскрутят? Адвокатов наймут, суды затаскают. У них ни стыда ни совести, им терять нечего. А у тебя есть что терять. Квартира, машина, счёт в банке...
— Там немного, — пробормотала Маша.
— Всё равно! — отрезала мать. — Каждая копейка твоим потом и кровью заработана. И потом, подумай, Маша, то, что это дочь Сережи, ты узнала из уст совершенно незнакомой бабы, Она могла сейчас соврать и Сереже твоему голову закрутить, он, дурачок поверил, может даже ребенка признал, а ребенок-то и не его! Она хоть похожа на Сергея?
— Мама, прекрати! — Мария вскочила. — Я не могу это слушать! Там женщина, которая родила от моего мужа ребёнка, растит его одна, а ты про деньги!
— А про что ещё думать, если не про деньги? — Вера Петровна тоже встала, уперев руки в боки. — Ты молодая, тебе ещё жить да жить. Замуж выйдешь, своих детей родишь. А эта квартира — твой стартовый капитал. Твоя независимость. И ты хочешь всё это отдать какой-то проходимке?
— Я ничего не хочу отдавать! — закричала Маша. — Я хочу просто понять, что произошло! Почему Серёжа молчал? Почему у него есть дочь, о которой я не знала? Почему он врал мне четыре года?
— Вот именно! — подхватила мать. — Врал! Значит, было что скрывать. Значит, сам понимал, что неправильно поступает. А теперь ты должна расхлёбывать. Нет, дочка, ты должна поехать к этой Юлии и всё выяснить. Твёрдо, жёстко, без сантиментов. Узнай, признавал ли он отцовство официально, платил ли алименты официально, есть ли у неё какие-то бумаги. И главное — что она сама планирует. Если она хочет просто тихо жить дальше, может, договоришься полюбовно. Отдашь ей, например, машину и деньги со счёта Серёжи, а квартиру оставишь себе.
— Машину? Деньги? — Маша схватилась за голову. — Мам, ты о чём? У меня на счету двести тысяч всего, и машина старая, ей десять лет. Это разве решение?
— Для них, может, и решение, — хмыкнула мать. — Поживут ещё пару лет на халяву. А там, глядишь, Танька в школу пойдёт, Юлия работать устроится. А если нет — значит, не договорились. Но ты хотя бы попытаешься.
Мария молчала, переваривая услышанное. Голова шла кругом. Слова матери въедались в мозг, как ржавчина. "А если она действительно врёт? Если Таня вовсе не от Серёжи?" — эта мысль, пугающая и одновременно почему-то обнадёживающая, закралась в душу. Действительно, откуда такая уверенность? Сергей никогда ничего не говорил. Может, он и сам не верил, что Таня его дочь? Может, он помогал деньгами, чтобы откупиться, чтобы эта Юлия не лезла в их семью, не тревожила жену? Есть же такие женщины — аферистки, охотницы за чужими мужьями. Сначала обманут мужика, а потом всю жизнь давят на жалость и тянут деньги.
— Ладно, мам, — устало сказала Маша. — Я подумаю. Завтра поеду к ней, поговорю. А сейчас давай спать. Уже поздно.
— Спать она собралась! — покачала головой Вера Петровна. — Тут такое происходит, а она спать. Эх, доченька, мягкая ты у меня слишком. Вся в отца пошла — такой же доверчивый был. А жизнь, она знаешь ли, с доверчивыми не церемонится.
Но спать Мария всё равно легла. Вернее, попыталась лечь. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, глядя в потолок и прокручивая в голове раз за разом события последних дней. Сорок дней, могила, женщина с ребёнком, странный разговор, мамины страшилки. Под утро, когда за окном уже начало светать, она провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков кошмаров: Сергей прыгал с моста, Таня бежала по дороге, Юлия смеялась и показывала какие-то бумаги, которые тут же рассыпались в ее глазах.
Проснулась Мария разбитой, с тяжёлой головой и противным привкусом во рту. Мать уже хлопотала на кухне — жарила яичницу, гремела сковородками.
— На, поешь, — Вера Петровна поставила тарелку перед дочерью. — Сил набирайся. Сегодня трудный день будет.
— Я на работу сначала, — сказала Маша, ковыряя яичницу вилкой. — У меня занятия в студии. Потом уже к ней поеду.
— Какая работа? — всплеснула руками Вера Петровна. — Тут судьба решается, а она на работу!
— Мам, дети ждут. У меня группа из пятнадцати человек, родители деньги заплатили. Не могу я подвести.
— Ну-ну, — мать скептически поджала губы. — Дети, значит, важнее. А своё будущее — так, ерунда.
Мария не стала спорить. Молча собралась, выпила кофе и уехала в студию. Весь день она работала как на автомате: показывала движения, поправляла осанку, хвалила и ругала маленьких танцовщиц, а сама думала о своём. О том, что вечером придется снова ехать к тому дому, снова видеть эту женщину, снова говорить о том, о чём говорить невыносимо.
После работы, не заезжая домой, Мария направилась в спальный район, где жила Юлия. Дорогу она запомнила хорошо — вчера привезла их именно сюда. Высотка из белого кирпича, оживленная трасса, арка, ведущая во двор. Она припарковалась на том же месте, где стояла вчера, и стала ждать.
Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать из арки показались знакомые фигуры. Юлия вела Таню за руку и что-то сердито объясняла ей. Девочка шла, надув губы и опустив голову, то и дело спотыкаясь. Было видно, что у них был трудный день — может, в садике что-то случилось, может, просто настроение не задалось.
Мария глубоко вздохнула, вышла из машины и направилась к ним.
— Юлия! — окликнула она.
Юлия вздрогнула, резко обернулась и, увидев Марию, буквально окаменела. Лицо её исказилось гневом.
— Ты? Опять? — зашипела она, прижимая к себе дочь. — Я же сказала: не приезжай больше! Что тебе надо?
— Я хочу поговорить, — твёрдо сказала Мария, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нам нужно всё выяснить до конца.
— Что нам с тобой выяснять? — Юлия говорила сквозь зубы, боясь сорваться на крик при ребёнке. — Я тебе вчера всё сказала. У нас с Сережей была жизнь до тебя. У нас есть дочь. Ты тут ни при чём. Оставь нас в покое.
— Очень даже при чём, — Мария шагнула ближе. — Я его жена. Я имею право знать правду. Имею право знать, что было, что он скрывал от меня.
— Было, не было... — Юлия горько усмехнулась. — Слушай, иди отсюда, а? Не доводи до греха. У меня и так день не задался, Танька капризничает, в садике воспитательница нажаловалась, что она дерется. Мне сейчас только твоих разборок не хватало.
— Я не собираюсь устраивать разборки, — Мария старалась говорить спокойно. — Я хочу понять... Насчёт наследства. Насчёт того, как дальше жить. Ты претендуешь на что-то? Будешь в суд подавать?
Юлия уставилась на неё, как на инопланетянку.
— Ты серьёзно? — медленно произнесла она. — Мужик только что погиб, сорок дней всего прошло, а ты уже о наследстве думаешь? О деньгах?
— Не я думаю, — смутилась Мария. — Мама сказала... Там законы... Ребёнок имеет право...
— Ах, мама сказала! — передразнила Юлия. — Ну конечно! Мама у тебя умная, всё про законы знает. А ты сама подумать не можешь? Думаешь, мне нужно от тебя что-то? Думаешь, я за этим с ребенком на кладбище пришла, чтобы про папочку ей рассказать, а потом долю свою требовать?
— А зачем?
— Зачем? — Юлия вдруг устало опустила плечи. — Затем, что у Тани отец умер. Затем, что она каждый вечер спрашивает, почему папа не приходит, почему он её не любит, почему у всех в садике есть папы, а у неё нет. Затем, что я хотела, чтобы она хоть на могилу к нему сходила, хоть цветы положила, хоть поняла, что папа был, что он не просто так исчез. А ты... ты со своим наследством...
— Я не со своим, — тихо сказала Мария. — Я просто... Я растеряна. Я не знаю, что мне делать. Я четыре года жила с человеком, считала его идеальным, а оказалось...
— А оказалось, что люди не идеальны, — перебила Юлия. — Сюрприз! Ты думала, ты одна такая особенная, что для тебя он стал святым, а для других всегда был подлецом? Так не бывает. Люди не делятся на чёрное и белое. Серёжа был... разным. Со мной он был одним, с тобой — другим. Кого ты сейчас винишь? Его? Меня? Себя?
— Я не знаю, — честно призналась Маша. — Я просто хочу понять, как жить дальше. И что мне теперь делать с тем, что я узнала.
— А ничего не делать, — пожала плечами Юлия. — Живи как жила. У тебя квартира, работа, молодость. Найдёшь ещё кого-нибудь, родишь своих детей. А мы с Таней как-нибудь сами. Мы привыкли.
— Я не хочу, чтобы вы сами, — вырвалось у Марии. — То есть... я не знаю, чего я хочу. Но мне кажется неправильным просто взять и забыть. Она же... Таня... она же дочь Серёжи. Моя... ну, не моя, конечно, но...
— Твоя? — усмехнулась Юлия. — Ты хочешь сказать, что готова взять на себя заботы о чужом ребёнке? Из чувства вины? Или из жалости?
— Я не знаю, — растерянно повторила Маша. — Я ничего не знаю. Я просто чувствую, что не могу теперь сделать вид, будто ничего не было. Не могу просто уехать и забыть.
— Ну и не забывай, — махнула рукой Юлия. — Помни, если тебе так легче. А нам пора. Тань, пойдём, доченька.
Но Таня, которая всё это время крутилась рядом, то подбегая к песочнице, то дёргая мать за руку, уже потеряла интерес к разговору взрослых. Она увидела бабочку — большую, пёструю, которая порхала над одуванчиками у дороги — и со всех ног бросилась за ней.
— Таня, стой! — крикнула Юлия, но было поздно.
Девочка, увлечённая погоней, добежала до бордюра и, не глядя по сторонам, спрыгнула прямо на проезжую часть. В ту же секунду Мария краем глаза заметила стремительно несущуюся по трассе машину — серебристый джип, который явно превышал скорость. Водитель или не заметил ребёнка, или надеялся проскочить.
— Таня! — закричала Мария что было сил.
Но Юлия оказалась быстрее. Она рванулась вперёд, выскочила на дорогу, в последнее мгновение успела схватить дочь за руку и что было силы швырнуть её назад, на газон, за бордюр. Таня упала, больно ударившись коленками, но тут же вскочила, не понимая, что произошло.
А дальше случилось то, что Мария будет помнить до конца своих дней в замедленной съёмке: джип, который не успевал затормозить, визг колёс, асфальт, дымящийся от резины, отчаянный крик водителя, и Юлия, замершая на мгновение прямо перед капотом. Она даже не пыталась убежать. Она просто смотрела на дочь, которая уже была в безопасности, и на губах её мелькнуло что-то похожее на улыбку облегчения.
Удар. Страшный, глухой звук, от которого у Марии подкосились ноги. Тело Юлии отбросило на несколько метров, оно перелетело через капот и упало на асфальт уже за машиной. Джип, пытаясь уйти от столкновения, вильнул в сторону и врезался в бетонное ограждение. Сзади раздался ещё один удар — в него въехала легковушка, не успевшая затормозить. Потом ещё одна. Цепная реакция, крики, визг тормозов, запах палёной резины и бензина.
Мария стояла, прижав руки ко рту, и смотрела на неподвижное тело женщины в тёмном платье, распластанное на асфальте. И… что-то растекалось по серой дорожной пыли страшным, неестественно ярким пятном.
— Мама! — закричала Таня. — Мамочка!
Девочка бросилась к матери, но Мария, опомнившись, подхватила её на руки, прижала к себе, закрыла лицом от этого ужаса.
— Не смотри, Таня, не смотри! — шептала она, сама еле сдерживая рвотный позыв. — Закрой глазки, закрой!
Таня билась в её руках, вырывалась, кричала, но Мария держала крепко, понимая, что если девочка увидит мать в таком виде — это сломает её психику навсегда.
Подбежали люди. Кто-то вызывал скорую, кто-то пытался помочь водителям, кто-то просто стоял и снимал на телефон. Мария, прижимая к себе рыдающую Таню, отошла подальше, к газону, села на траву и закрыла глаза. В голове было пусто. Абсолютно, оглушительно пусто.
Скорая приехала быстро — минут через десять, хотя Марии показалось, что прошла вечность. Врачи склонились над Юлией, что-то делали, но по их лицам было понятно: безнадёжно. Потом подъехала полиция, начали опрашивать свидетелей. Марию тоже спросили, что она видела. Она рассказала всё, как было: девочка выбежала за бабочкой, мать бросилась спасать, успела оттолкнуть ребёнка, но сама...
— Вы родственница? — спросил полицейский, кивая на Таню, которая затихла у Марии на руках и только мелко вздрагивала.
— Нет, — растерянно ответила Мария. — То есть... не знаю. Я жена Сергея... мужа Юлии... то есть не мужа, а... Это сложно.
Полицейский посмотрел на неё с пониманием — видимо, привык к неадекватным реакциям в стрессовых ситуациях.
— Ладно, разберёмся. Вы пока побудьте с девочкой. Мы вызовем органы опеки.
— Не надо опеки! — вдруг резко сказала Мария. — Я сама. Я её... я позабочусь о ней.
— Это не так просто, гражданка, — покачал головой полицейский. — Нужно оформлять документы, устанавливать родство. Вы кто ей? Никто. Чужая тётя. Так нельзя.
— Я жена её отца, — твёрдо сказала Мария. — Отца Тани. Сергея, который недавно умер. Это его дочь. Понимаете? Мы не родные, но... я обязана.
Полицейский почесал затылок, но спорить не стал. Сказал, что приедут органы опеки, и пусть Мария с ними разговаривает.
Юлию увезли. Таню, которая к тому моменту уже охрипла от крика и плача и теперь просто тихо икала, уткнувшись Марии в плечо, Мария отвезла к себе домой. Документов у неё, конечно, никаких не было — ни свидетельства о рождении, ни паспорта Юлии. Всё осталось в квартире, ключи от которой были при погибшей. Но Мария решила, что завтра с утра поедет разбираться.
Ночь была страшная. Таня просыпалась каждый час, кричала, звала маму. Мария поила её водой, укачивала, гладила по голове, пела какие-то детские песенки, которые смутно помнила из своего детства. Под утро девочка обессилела и провалилась в тяжёлый сон без сновидений. Мария сидела рядом на кровати и смотрела на неё. Обычная девочка.
Светлые волосёнки, пухлые щёчки, бант, который она так и не сняла. Дочь Серёжи. Которого она никогда не увидит. И мать, которая погибла у неё на глазах.
— Как же так, господи? — шептала Мария. — За что им это? И за что мне?
Утром пришлось ехать в полицию, в опеку, в морг. Таню она взяла с собой — оставлять одну было нельзя. Весь день они мотались по инстанциям, и везде Мария слышала одно и то же: "Вы кто ей? Дальняя родственница? А документы? А подтверждение?".
Маше все-таки удалось добиться временной опеки. Следователь, который вёл дело о ДТП, пошёл навстречу, увидев, что ребёнку действительно некуда деваться — других родственников у Юлии не было, мать её умерла пять лет назад, отец запил и пропал где-то на Севере. Бабушка по отцовской линии, которая могла бы претендовать, была в доме престарелых и сама нуждалась в уходе. Так что Таня оставалась с Марией, по крайней мере, до выяснения всех обстоятельств.
Первые дни были адом. Таня, которая поначалу была просто в шоке и тихо сидела в углу, вдруг словно взбесилась. Она кричала, кидалась вещами, отказывалась есть, переворачивала тарелки с едой, закрывалась в комнате и не выходила часами. Она могла ударить Марию, укусить, плюнуть. Соседи жаловались на шум, в опеку звонили обеспокоенные жильцы, и Марии приходилось каждый раз объяснять, что девочка пережила стресс, что ей нужно время.
— Таня, милая, ну поешь хоть ложечку, — уговаривала она, протягивая ложку с супом. — Смотри, какой вкусный супчик. Бабушка Вера сварила, специально для тебя.
— Не хочу! — Таня смахивала ложку на пол. Суп разлетался по кухне. — Уходи! Ты не мама! Я хочу к маме! Где моя мама?
— Таня... — Мария сама еле сдерживала слёзы. — Мама... мама теперь на небе. Помнишь, ты сама говорила, что папа на небе? Вот и мама теперь там. С папой. Они вместе.
— Врёшь! — кричала Таня. — Мама не на небе! Мама в больнице! Ты её спрятала! Ты злая! Плохая!
И убегала в свою комнату, громко хлопнув дверью. Мария оставалась сидеть на кухне среди осколков и разлитого супа и плакать. Она не знала, что делать. Как достучаться до этого маленького, озлобленного на весь мир существа? Как объяснить пятилетнему ребёнку, что мамы больше нет? Что она никогда не вернётся?
Вера Петровна приезжала каждый день и с каждым днём всё больше крутила пальцем у виска.
— Ты что, Машка, совсем рехнулась? — возмущалась она, глядя, как дочь вытирает с пола очередную размазанную кашу. — Зачем тебе это надо? Отдай её в детдом, пусть там с ней нянькаются. У неё, может, психическое расстройство, ей специалисты нужны, а не ты со своими танцами!
— Мама, не могу я её отдать, — устало отвечала Мария. — Я не знаю почему! Не знаю! Даже не потому, что она Сережина доча, а потому… знаешь, я все время думаю, что если бы я в тот день не приехала со своими дурацкими разговорами о наследстве, если бы оставила их в покое, если бы не состоялся тот последний разговор, то Танечка не выскочила бы на дорогу и Юлия сейчас была бы жива! Это я виновата… мама, — Маша испуганно посмотрела на мать.
— О, Господи! — тяжело вздохнула мать и добавила, – иди сюда, глупая ты моя, — Вера Петровна обняла дочь и начала тихонько покачивать, как маленькую, — не виновата ты… судьба такая у Юлии. Значит, так должно было случиться. Дура ты, Машка, каких свет не видывал.
— Может, и дура, — соглашалась Мария. — Но ничего не могу с собой поделать.
Вера Петровна больше к разговору о детском доме не возвращалась, а Маша продолжала каждый день пытаться наладить контакт с Танюшкой. Она покупала Тане игрушки, книжки, сладости. Читала ей на ночь сказки, даже когда девочка демонстративно затыкала уши. Возила её в парк, на детские площадки, хотя Таня отказывалась кататься на качелях и сидела, надувшись, на лавочке. Готовила её любимые блюда, которые выпытала у воспитательницы из садика. Всё было бесполезно.
Однажды, когда Таня в очередной раз разбила тарелку и залезла под кровать, отказываясь вылезать, Мария села на пол рядом и заговорила:
— Знаешь, Тань, я тоже очень скучаю. Не по маме, конечно, я её почти не знала. А по папе. По Серёже. Твой папа был моим мужем. Я его очень любила. И мне тоже больно. Очень больно. Может быть, мы могли бы... ну, не знаю... поддерживать друг друга? Тогда нам будет полегче обеим…
Из-под кровати донеслось сопение, но ответа не последовало.
— Я понимаю, что я тебе никто, — продолжала Мария. — Чужая тётя, которая влезла в твою жизнь. Но у меня, кроме тебя, тоже никого нет. Мама есть, конечно, но она далеко. А близко — никого. Может, мы попробуем просто... жить вместе? Не как мама и дочка, а как... ну, как соседки? Или подружки? А?
Молчание. Потом из-под кровати раздался тихий голос:
— А ты научишь меня танцевать?
Мария замерла.
— Что?
— Ты же танцуешь, — голос Тани звучал глухо, но в нём уже не было агрессии. — Мама говорила, ты в студии работаешь, детей учишь. Научи меня. Я тоже хочу танцевать.
Мария не верила своим ушам. Это был первый раз, когда Таня обратилась к ней с просьбой, а не с криком.
— Конечно, — быстро сказала она, боясь спугнуть. — Конечно, научу. Хочешь, прямо сейчас?
— Сейчас нет, — из-под кровати показалась взлохмаченная голова. — Сейчас я спать хочу. Устала. А завтра научишь?
— Завтра обязательно, — пообещала Мария. — А сейчас давай вылезай. Почистим зубки и спать. Хорошо?
Таня вылезла, молча взяла Марию за руку и пошла в ванную. Мария боялась дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое перемирие.
С этого дня всё постепенно пошло на лад. Таня по-прежнему капризничала, по-прежнему иногда закатывала истерики, но уже не с такой яростью. Она начала есть, перестала бить посуду, даже разрешила Марии заплетать ей косички. А главное — она ждала танцев.
Мария брала её с собой в студию. Сначала Таня просто сидела в углу и смотрела, как занимаются другие дети. Потом начала потихоньку повторять движения. А потом Мария выделила ей время — полчаса после основной группы — и занималась с ней индивидуально. И случилось чудо: Таня оказалась невероятно талантливой. Она схватывала движения на лету, чувствовала ритм, у неё была природная грация, артистичность и невероятная гибкость.
— Ты просто прирождённая балерина! — восхищалась Мария. — Откуда у тебя это?
— Не знаю, — пожимала плечами Таня. — Мне нравится. Это как... ну, как будто я не я, а кто-то другой. Красивый. И мне иногда кажется, — Таня посмотрела по сторонам и поманила Марию пальцем. Маша наклонилась к девочке и затаила дыхание, — когда я танцую, мне кажется, что я умею летать, просто… просто забыла как это делать… ну, как взлететь.
— Это потому… потому, что ты – прирожденная балерина, — улыбалась Мария. — и очень красивая! Но в танце ты становишься ещё красивее.
Постепенно Таня оттаяла. Она начала доверять Марии, рассказывать о своих мыслях, о садике, о том, что снится по ночам. Иногда она плакала — вспоминала маму. Мария обнимала её, гладила по голове и говорила: "Плачь, это нормально. Я тоже плачу. Но мы справимся. Вместе".
Однажды вечером, когда Мария, как обычно, укладывала Таню спать, девочка вдруг спросила:
— Маш, а если моя мама на небе, то… можно я буду называть мамой тебя?
Мария замерла с книжкой в руках.
— Что?
— Ну, не прямо по-настоящему мамой, — смутилась Таня. — А просто... иногда. Когда хочется, чтобы мама была. Можно?
Мария почувствовала, как задрожало веко.
— Можно, — хрипло сказала она. — Конечно, можно. Когда хочешь.
— Спасибо, — прошептала Таня и закрыла глаза.
А Мария долго ещё сидела рядом, смотрела на спящую девочку и думала о том, как странно устроена жизнь. Совсем недавно она была одна, убитая горем, не знающая, как жить дальше. А теперь у неё есть эта маленькая, колючая, но такая родная душа. И ради неё хочется жить. И работать. И танцевать. И быть лучше.
Маша и Танечка постепенно привыкали друг к другу всё больше и больше. Мария подготавливала документы, чтобы оформить постоянную опеку над девочкой, поскольку родственников у нее никаких не было — ни со стороны отца, ни со стороны матери. И вот, когда почти всё уже было готово, вдруг произошло то, что разрушило все планы и мечты Марии.
Однажды вечером, когда Маша и Таня вернулись домой и вместе готовили ужин (Танюшка резала помидоры и огурцы на салат крупными, неравномерными дольками, а Маша смеялась и плакала, шинкуя лук), вдруг раздался звонок в дверь. Маша вытерла руки об полотенце и пошла открывать. На пороге стоял молодой человек лет тридцати, довольно симпатичный. Одет он был вполне прилично. В руках ключи от машины, во рту — жвачка. Молодой человек очаровательно улыбнулся:
— Добрый вечер. Вы — Мария?
— Да. А вы кто? — спросила Маша, забыв поздороваться. Сердце ее почему-то тревожно забилось в груди.
— Я — Максим, — ответил парень.
— И что же? — прищурилась Мария.
— Ах, да, — парень полез во внутренний карман пиджака и достал паспорт. — Я Максим Викторович Лисовский — родной дядя Танюшки, и я приехал за ней. Спасибо большое, что присмотрели за моей племянницей, но теперь мы сами… дальше сами. Можно пройти?
Мария вцепилась в ручку двери так крепко, что, казалось, вот-вот сломает ее. Она посмотрела на молодого человека исподлобья, как будто он собирался ворваться в квартиру:
— Что означает «приехал за Таней»? — прошипела она. — Вы не можете просто так забрать девочку. Я ее опекун! Пусть это и временная опека, но я отвечаю за ребенка. Я не могу просто взять и отпустить ее… с непонятным типом!
— Почему же я непонятный тип? — брови парня поползли вверх. — Я очень даже понятный! Я — ближайший родственник ребенка, и Таня будет жить со мной!
— Да? — прищурилась Маша. — А где же вы раньше были, а, ближайший родственник? Прошло полтора месяца, как… как погибла Юлия, но мы вас даже на горизонте не замечали. Я оплатила похороны Юлии, чтобы ее не похоронили как… как невостребованный труп. Где вы были? Вы…
В это время из кухни выбежала Танюшка…
— Маша, ты куда ушла? Я… — глаза девочки начали медленно расширяться, и вдруг она закричала…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.