странный рассказ.
Очнулся я на земле. Голова гудела, словно в ней поселился большой шмель. Поскользнулся намедни, у трактира, и приложился затылком о тумбу. Встал, отряхнулся. Глянул на прохожего и обмер.
Идет важный господин, в котелке, с тросточкой. А на плече у него сидит маленький чертёнок, зеленый, тощий, и шепчет что-то в ухо. Господин кивает и улыбается. Я протер глаза. Чертёнок никуда не делся, только показал мне язык и снова принялся нашептывать.
Дальше — больше. Иду по улице и вижу: вся публика кишеит нечистью. У иных, как у того господина, по одному сидят на загривке. У других — целые гнезда. У дамочки, что пирожками торгует, из-под юбки целый хвост чертенят свешивается, мелкие, пищат, дерутся. А она знай сдачу отсчитывает, добрая такая с виду.
Присмотрелся. Есть люди чистые. Редко, но попадаются. Идешь этак, а черт, что за ним увязался, за полу пиджака уцепился, болтается, вот-вот отвалится. Скоро, значит, спадет, не удержался паразит. А есть — жуть берет. Сидит в человеке черт здоровенный, мордатый, как есть въелся в самую душу, сросся с ней. Глянешь на такого — а это уж и не человек вовсе, а так, одна оболочка, а внутри черт ворочается, глазами ворочает.
Стал я за людьми наблюдать. И смех и грех. Вижу, стоит чиновник на углу, ждет кого-то, нервничает. А под ногами у него чертенок крутится, юркий, как хорек. Вдруг подбегает к чиновнику парнишка, газету сует. Чиновник как заорет на него: «Пошел прочь, окаянный!» И так зряшно, так громко. А чертенок тут как тут — прыг ему на руку, и пошел чиновник парнишку ругать, уже не замолчит. Я не стерпел, глянул на того черта пристально и думаю про себя: «А поди ты прочь, нечистая сила!» Так легко подумал, без натуги. Чертенок как взвизгнет, отскочил от чиновника, да прямо прохожему под ноги. А стал видимым для всех! Прохожий шарахнулся, чиновник замолчал на полуслове и руками всплеснул, на черта уставившись. А черт, маленький, серый, юркнул в подворотню и пропал. Я пошел дальше, диву даясь.
В другой раз на рынке сцепились две торговки. Орут, волосы друг другу рвут. Гляжу, а у каждой в груди по черту сидят, большие, лупоглазые, и друг на друга кулаками машут, точно кукловоды. Я опять мысленно: «А ну, выходи!» И что ж вы думаете? Выскочили оба черта, прямо в воздухе повисли, толстые, лупоглазые, продолжают драться. Бабы сразу стихли, смотрят, рты раскрыли. А кругом народ собрался, пальцами тычут, кричат. Через минуту черти в воздухе растаяли, но скандал вышел на весь базар. Все на меня оглядывались — кто с испугом, кто с подозрением.
Понял я тогда: воля моя над ними силу имеет. Только подумаю — и вылетают. Но не легче мне от этого. Страшно стало. Везде они, во всех. В трамвае кондуктор билеты продает, а на затылке у него чертенок сидит, на пассажиров плюется. У городового на сапоге черт примостился, маленький, злой — городовой оттого на всех рычит. Куда деваться?
И решил я пойти в церковь. Думаю, место святое, там-то они, поди, не живут. Отпою молебен, окроплюсь святой водой, авось и пройдет наваждение. А голова все гудит после того падения.
Подхожу ко храму. Народу перед входом много. И тут я вижу такое, от чего сердце мое екнуло. У всех, кто ко храму идет, черти есть. Но разница большая. У одних — те, что за одежду цеплялись, на паперти соскакивают и в сторону шарахаются, будто их огнем обжигает. Такие люди входят в церковь легко, с просветленным лицом. А у других — те, что внутри сидят, сросшиеся с душой, — те, наоборот, на паперти нос выставляют, оглядываются и ведут своего человека прямо в церковь. И человек идет, а черт в нем так и сидит, только морду в окно души свесил и ухмыляется.
Вхожу. Служба идет. Батюшка кадит, хор поет. Смотрю на прихожан. У многих, кто молится, по одежде черти ползают, но слабые, дохлые, вот-вот упадут. А стоят в первом ряду несколько особ почтенных, истово так крестятся, на колени становятся. А у каждого внутри — черт, как сыч в дупле, сидит, глаза прищурил и с ними вместе крестится. Видимость, значит, благочестия создает.
Стало мне дурно. Стою у свечного ящика и чувствую, что силы мои на исходе. Голова кругом идет. «Господи, — думаю, — избавь меня от этой докуки, не могу я больше их видеть!» И от напряжения, от отчаяния, видно, решился я попробовать и здесь.
Глянул я на тех благочестивых господ в первом ряду и подумал: «Изыди, нечистый…» А тут страх меня взял, сердце заколотилось, и я, сам того не заметив, довольно громко произнес: «Изыди, нечистый!»
И тут началось такое, чего я вовек не забуду. Черти из них полезли. Полезли из ушей, изо ртов, из-под воротников. Большие, черные, лоснящиеся, с противными рожами. Вылезли и повисли в воздухе, как копченая рыба в лавке. Один, самый здоровый, из купца, что впереди всех стоял, вылез и заслонил собой иконостас.
В церкви стало тихо. Певчие смолкли. Батюжка кадило уронил. Люди сперва остолбенели, а потом многие перекрестились, зашептали молитвы — кто «Господи, помилуй», кто «Отче наш», пятясь назад и не сводя глаз с висящих в воздухе бесов.
А потом как взвизгнут бабы! И все на меня уставились. Ведь черти-то только из тех вышли, кто с ними сросся. А из меня — нет. И из тех, у кого они за одежду цеплялись, — тоже нет, те на паперти отпали. Значит, я, выходит, и есть причина этой срамоты? Это я, стало быть, чертей напустил? Враг рода человеческого?
Купчина тот, из которого самый жирный черт вылез, пришел в себя первым. Лицо у него было страшное, багровое. Он на меня перстом указал и заревел звериным голосом: «Держи его! Это он, колдун! Он бесов напустил!»
Толпа колыхнулась. Я кинулся к выходу, сшиб с ног какую-то старушку, вылетел на паперть и побежал со всех ног. За мной гнались. Слышу сзади топот и крики: «Бей его, окаянного!»
Бегу, а сам ничего не соображаю от страха. Свернул за церковную ограду, там кладбище небольшое. Споткнулся о свежий холмик, взмахнул руками и полетел в яму. Упал на что-то мягкое, на дне. Сверху только небо видно да края могилы с венками. Лежу, дышать боюсь.
Топот пробежал мимо. Крики удалились. Не нашли.
Лежу я, весь разбитый, в могиле. И вдруг чувствую — голова прошла. Совсем легко стало. Глянул на руки свои — чистые. Глянул вверх, на край могилы, где венки шелестят, — нет никого. Ни чертенка, ни тени.
Пропало. Прошло наваждение. Сижу в могиле, как в лодке, и тихо мне, и пусто. И так-то мне сделалось страшно от этой пустоты! Потому что вспомнил я вдруг тех, в церкви. Вспомнил, какие они были большие, какие цепкие, как срослись они с теми людьми. И подумал: а вдруг они не из людей тех вышли? Вдруг это люди из них не вышли? И от этой мысли холодно мне стало. Сижу в могиле и дрожу мелкой дрожью.