Цецен Балакаев
«КОРЗИНА»
Пьеса в одном действии
Льву Аннинскому, открывшему писателя Василия Шукшина
Действующие лица:
Василий Шукшин – около 30 лет. Начинающий писатель, кинорежиссёр. Одет в простой, недорогой костюм, в котором чувствует себя неловко. От него исходит мощная, необузданная энергия.
Лев Аннинский – 25-27 лет. Редактор в журнале. Моложавый, подтянутый, одет с иголочки, сдержанно-элегантно. Держится с холодным достоинством.
Место действия: Кабинет редакции «толстого» литературного журнала. Высокие потолки, тяжёлые портьеры, столы завалены рукописями. Поздний московский вечер за окном.
Время действия: Начало 1960-х годов.
Сцена Первая
За столом, в полумраке настольной лампы, сидит АННИНСКИЙ. Он читает машинописный лист, изредка делая пометки карандашом. В коридоре слышны тяжёлые, решительные шаги. Дверь открывается без стука. На пороге стоит ШУКШИН. Он немного запыхался, в руках мятая кепка
ШУКШИН: (громко, с ходу) Здравствуйте. Я насчёт рассказа.
Аннинский медленно поднимает глаза от рукописи. Несколько секунд смотрит на Шукшина с вежливым недоумением.
АННИНСКИЙ: Простите? Вы по какому вопросу? Приёмные часы давно закончены.
ШУКШИН: (подходя ближе к столу) Я говорю, рассказ мой. Послал вам. Месяц назад. Фамилия моя – Шукшин.
Аннинский хмурит лоб, старательно вспоминая. Его взгляд скользит по лицу Шукшина, по его одежде, по натруженным рукам, сжимающим кепку.
АННИНСКИЙ: Шукшин? Шукшин... (Пауза. Щёлкает пальцами, будто вспоминая). Ах, да. Шукшин. Ну как же.
Аннинский спокойно, даже несколько театрально, берёт из-под стола металлическую корзину для бумаг, переворачивает её вверх дном на столе. Оттуда вываливается несколько скомканных листов. Один из них – аккуратный почтовый конверт с алтайскими марками.
ШУКШИН: (сначала не понимая) Это что? Это чего это вы?
АННИНСКИЙ: (тем же ровным тоном) Вот то самое. То, что вы прислали. Почтовая корреспонденция по назначению не явилась. Прошу меня извинить, молодой человек, но у нас тут не богадельня и не кружок самодеятельности. Дверь закройте, пожалуйста, с той стороны. Вы мешаете работать.
Шукшин стоит как вкопанный. Его лицо медленно наливается краской. Кулаки сжимаются сами собой.
ШУКШИН: (глухо, с нарастающей яростью) Ты... Ты что ж это, сучонок? Ты хоть читал-то? Ты хоть одну строчку прочёл?!
Аннинский поднимается из-за стола. Теперь они стоят друг напротив друга. Аннинский выше ростом, в его спокойствии чувствуется броня.
АННИНСКИЙ: А зачем? Чтобы понять, что графомана от писателя отличает в первую очередь чувство такта и чувство языка? Это, молодой человек, даётся или с молоком матери, или в университетских аудиториях. А не в... (он делает неопределенный жест рукой, глядя на кепку Шукшина) ...не там, откуда вы явились.
ШУКШИН: (замахивается, сжимая кулак) Графоман? Да я тебя!.. Я тебя, щенка московского, сейчас в эту корзину засуну вместе с твоими очками, если они у тебя есть!
Аннинский не двигается с места. Он даже чуть подаётся вперёд, подставляя лицо под удар. В его глазах – ледяное любопытство экспериментатора.
АННИНСКИЙ: (тихо, отчетливо) Бейте. Ну же! Что же вы? Бейте прямо сюда. (Указывает пальцем на скулу). Только завтра утром поедете обратно в свою... Сибирь. В казённом вагоне, с конвоем. За нападение на представителя советской печати. Навсегда поедете. Таким, как вы – с кулаками вместо мозгов – здесь не место. Здесь, молодой человек, Москва. Здесь словами думают, а не руками машут.
Фраза «таким, как вы – здесь не место» повисает в воздухе. Рука Шукшина, занесённая для удара, начинает мелко дрожать. Он смотрит на Аннинского, на его спокойное, почти скучающее лицо, на аккуратную стопку рукописей на столе, на высокое окно, за которым светятся огни огромного города. Он смотрит на корзину, из которой торчит угол его конверта.
Долгая, мучительная пауза.
Шукшин медленно, словно деревянный, опускает руку. Потом нагибается. Очень аккуратно, как что-то бесконечно ценное, достаёт из кучи мятой бумаги свой конверт. Расправляет его. Кладёт обратно в корзину поверх остального мусора.
Аннинский наблюдает за этим с непроницаемым лицом, но в его глазе мелькает тень интереса – этот странный парень не бьёт и не уходит, а совершает какой-то непонятный ритуал.
ШУКШИН: (тихо, глядя на конверт в корзине) Ладно. Ладно, хозяин. Словами, говоришь? (Поднимает глаза на Аннинского. В них уже не ярость, а тяжелая, злая, расчётливая мысль). Добро. Пусть будут слова. Я их, слова-то, знаешь где брать буду? А вот у таких, как ты, из-под носа. Язык, говоришь, не тот? А я тебе такой язык сделаю – поперёк горла встанет. Мой язык. Таёжный. Которым бабы на лавках плачут и мужики в кабаках матерятся. И вы, умники, будете его... (ищет слово) ...изучать.
Он разворачивается и идёт к двери.
АННИНСКИЙ: (негромко, ему в спину) Фамилию вашу я запомнил. Шукшин. Заходите, если ещё что-нибудь сочините. Только теперь уж сразу в корзину, чтобы нам время не терять.
Шукшин замирает у двери, не оборачиваясь.
ШУКШИН: Сочиню. (Пауза). А корзина... корзина эта, может, ещё мне пригодится. В рамочку её вставлю. Для памяти. Чтоб не забывать, с кем дело имею.
Он выходит. Дверь мягко закрывается.
Аннинский стоит неподвижно. Потом медленно садится за стол, берёт карандаш, но не пишет. Смотрит на пустую корзину для бумаг, потом на дверь. В его уверенном лице впервые появляется тень сомнения – а что, если он только что собственными руками отправил в мусор нечто настоящее? Он берёт чистый лист и карандашом выводит: «Шукшин В.». Смотрит на надпись, потом решительно чиркает её крест-накрест и комкает лист.
Свет медленно гаснет.
КОНЕЦ
Вместо эпилога
На тёмной сцене высвечивается только корзина для бумаг. Из неё растёт стопка книг. На корешках – «Сельские жители», «Характеры», «Калина красная», «Я пришёл дать вам волю».
Голос Шукшина (из темноты): «Нам бы про душу не забыть. Нам бы немножко добрее быть... Мы один раз, так уж случилось, живём».
Голос Аннинского (из темноты, тихо, задумчиво): «...вопросы эти универсальны и неотменимы...»
Свет гаснет окончательно.
От Автора. Короткая редакция. Оригинал: полнометражная редакция в 3-х действиях + киносценарий полнометражного фильма.