Есть фотографии, которые не должны существовать. На них изображено то, что противоречит законам оптики, анатомии и здравого смысла. Они висят в частных коллекциях, пылятся в архивах закрытых институтов или хранятся у наследников тех, кто однажды нажал на спуск затвора и тем самым навсегда связал свою жизнь с необъяснимым. Одна из таких фотографий была сделана в конце 1980-х годов в пещерном скиту Лингцанг, затерянном среди скал центрального Тибета. На ней — старый монах, который выглядит так, будто помнит времена, когда первые буддийские миссионеры только входили в эту землю. Но самое жуткое в этом снимке даже не возраст изображенного. Самое жуткое — направление его взгляда.
Геннадий Баранов, этнограф из Ленинграда, участник советско-тибетской экспедиции 1987 года, был человеком, привыкшим к порядку. Его полевые дневники отличались педантичной аккуратностью: каждый артефакт зафиксирован, каждый разговор записан, каждая деталь быта зарисована. Он специализировался на изучении малых религиозных форм — отшельничества, скитов, удаленных молитвенных мест, куда не ступала нога ни одного европейца до него. Экспедиция, организованная Академией наук СССР совместно с монгольскими коллегами, имела разрешение на работу в нескольких районах Тибетского автономного района, что по тем временам было почти чудом. Перестройка открыла некоторые двери, которые до того были наглухо заколочены, и Баранов намеревался воспользоваться этим шансом сполна.
Лингцанг был выбран не случайно. Этот пещерный комплекс, расположенный на высоте более четырех тысяч метров, веками служил пристанищем для отшельников, ищущих полного уединения. Добраться туда можно было только по узкой тропе, вьющейся по карнизу над пропастью, и даже местные жители редко наведывались в эти места, считая их обиталищем не столько людей, сколько существ, находящихся на границе между жизнью и смертью. Проводник, тибетец по имени Тензин, всю дорогу бормотал молитвы и дважды пытался убедить Баранова повернуть назад, но ученый был непреклонен. Он чувствовал, что здесь, в этой каменной тишине, он сможет найти то, чего нет ни в одном университетском архиве.
Комплекс Лингцанг оказался больше, чем предполагалось по картам. Несколько десятков пещер, соединенных переходами, вырубленными в скале, образовывали подобие лабиринта. В некоторых из них еще жили монахи — двое, трое, иногда пятеро в одной пещере, ютящиеся в темноте, освещаемой лишь масляными лампадами. Баранов двигался от кельи к келье, делая записи, зарисовки, а когда позволяло освещение — и фотографии. Камера у него была старенькая, «Зенит», заряженная пленкой «Свема» 64 единицы, но он доверял ей больше, чем любому современному оборудованию. Пленка фиксировала не только свет, но и, как он сам шутил, «душу места».
В третьей по счету пещере, куда пришлось буквально вползать на четвереньках, он и увидел того, кого позже назовет «монахом, который не стареет». Старик сидел в позе лотоса на каменном выступе, закутанный в лохмотья, которые когда-то были монашеской одеждой. Его лицо напоминало пергамент — темная, иссушенная кожа обтягивала череп так плотно, что казалась не живой тканью, а чем-то, что когда-то было живым, но давно превратилось в артефакт. Глаза старика были закрыты, дыхание — если оно вообще было — не улавливалось даже с близкого расстояния. Рядом с ним лежала раскрытая книга — рукопись на тибетском языке, исписанная убористым почерком, и медная чаша с несколькими зернами ячменя, которые, по всей видимости, составляли его дневной рацион.
Баранов, затаив дыхание, сделал несколько снимков. Он хотел запечатлеть старика в профиль, чтобы показать структуру лица, но освещение было слишком слабым, и он решил использовать вспышку. Вспышка — это всегда вторжение, насилие над тишиной и покоем, но ученый в нем пересилил этикет путешественника. Он навел объектив, нажал на спуск, и белый свет на мгновение выжег из темноты каждую морщину, каждый изгиб иссохшего тела.
Старик не пошевелился. Он не открыл глаз, не изменил позы. Баранов, успокоенный этой неподвижностью, сделал еще два снимка и покинул пещеру, испытывая странное чувство, будто нарушил что-то очень личное, очень сокровенное, что не предназначалось для чужих глаз.
Он забыл об этом эпизоде до тех пор, пока не вернулся в Ленинград, в свою маленькую лабораторию на Васильевском острове. Проявка пленки была для него священнодействием — красный фонарь, кюветы с проявителем, закрепителем, медленное погружение полосок целлулоида в химический раствор. Он помнил каждую сцену, каждый кадр: вход в пещеры, фигуры монахов, ритуальные предметы, тексты.
Когда на негативе начал проступать кадр из кельи старца, Баранов сначала подумал, что пленка засвечена. На снимке была запечатлена спина старика — это он помнил. Но лицо, которое смотрело в объектив, было не тем, что должно было быть. Лицо на фотографии смотрело прямо на него, на Баранова, из-за спины сидящего в позе лотоса тела. Голова старика была повернута назад, на сто восемьдесят градусов, неестественно, невозможным для живого человека образом, но при этом лицо на снимке было спокойно, глаза — открыты и светились, отражая свет вспышки, которого в пещере не могло быть, потому что вспышка била спереди, а не сзади.
Баранов выронил кювету. Проявитель растекся по столу, заливая блокноты и записи. Он смотрел на мокрый негатив, на лицо, которое смотрело на него сквозь химию и время, и чувствовал, как холод поднимается от позвоночника к затылку. Это было невозможно. Он помнил, как стоял перед стариком, как наводил резкость, как видел закрытые глаза и неподвижное тело. Он не мог сфотографировать то, чего не видел. Но пленка утверждала обратное.
Перебрав все варианты — двойная экспозиция, брак пленки, галлюцинация, — Баранов решил, что должен вернуться. Не для того, чтобы разоблачить мистификацию, а для того, чтобы понять. Он написал письма коллегам в Институт востоковедения, попытался организовать новую экспедицию, но времена изменились, финансирование сократилось, а затем и вовсе исчезло. Проект заморозили. Прошло десять лет.
В 1998 году, уже будучи пенсионером, Баранов на собственные сбережения добрался до Непала, а оттуда, с помощью местных проводников, попытался вновь пройти к Лингцангу. Дорога оказалась сложнее, чем он помнил. Тропа во многих местах обвалилась, перевалы затянуло льдом. Когда он наконец достиг пещерного комплекса, его встретил другой монах — молодой, лет тридцати, с живыми глазами и спокойной улыбкой. Старца, которого Баранов сфотографировал одиннадцать лет назад, не было. Никто не знал, где он. Никто не помнил, чтобы он вообще существовал.
Баранов показал фотографию. Молодой монах долго рассматривал ее, водил пальцем по контуру головы, по странному положению шеи, по глазам, которые на отпечатке, сделанном с негатива, все так же смотрели прямо в объектив. Затем он вернул снимок и сказал то, что Баранов запомнил на всю жизнь.
«Этот человек, — произнес монах, указывая на изображение, — ушел. Но он не умер. Он вошел в состояние трекинг. Это когда тело перестает быть телом. Оно становится светом. Сначала свет проходит сквозь кожу, потом сквозь кости, потом сквозь мысли. Процесс может длиться десятилетиями. Он еще не закончил. Поэтому вы видите его глаза. Они видят вас не из прошлого. Они видят вас из того состояния, в котором он сейчас находится».
Баранов спросил, почему на фотографии голова старика повернута назад. Монах улыбнулся и ответил вопросом: «А вы уверены, что у человека, который растворяется во времени, есть спина?»
Трекинг — или, как его чаще называют в тибетской традиции, «радужное тело» — один из самых таинственных и наименее изученных феноменов гималайского буддизма. Согласно учению Дзогчен, высший практикующий, достигший полного осознания природы реальности, может в момент смерти не оставить после себя физического тела. Вместо плоти и костей остается лишь волосы и ногти — то, что считается «нечистым» с точки зрения трансформации, — а все остальное превращается в радужный свет, растворяясь в изначальной основе бытия. Зафиксированы десятки, если не сотни, случаев такого исхода. Самый известный из них — уход Кхенпо Ачо, тибетского ламы, умершего в 1998 году в Восточном Тибете, чье тело в течение нескольких дней уменьшалось в размерах, пока не достигло роста ребенка, а затем исчезло полностью, оставив лишь ногти и волосы.
Но случай, засвидетельствованный Барановым, был иным. Это было не посмертное превращение, а прижизненное состояние, длящееся годами. Монах, которого он сфотографировал, находился в процессе. Его тело уже перестало быть плотным, но еще сохраняло форму. Его сознание уже начало покидать оболочку, но еще оставалось с ней связано. И в этом промежуточном состоянии — между жизнью и смертью, между материей и светом, между временем и вечностью — законы оптики, возможно, перестают действовать так, как мы привыкли. Голова может смотреть туда, куда смотрит не тело, а освобождающееся сознание. Образ может запечатлеть на пленке то, чего не видел глаз фотографа, потому что глаз ограничен спектром, а пленка — нет.
Что стало с той фотографией? Баранов умер в 2012 году, не оставив прямых наследников. Его архив, по слухам, был разобран коллегами из Кунсткамеры, но негативов среди переданных материалов не обнаружилось. Некоторые утверждают, что Баранов перед смертью уничтожил снимок, испугавшись того, что держал в руках. Другие говорят, что он передал его одному из лам в Непале, который обещал «закрыть» изображение, чтобы смотрящий не мог через него войти в контакт с уходящим монахом. Третьи считают, что фотография исчезла сама, растворилась, как и тот, кто был на ней запечатлен, потому что, когда уходит человек, уходит и его тень, а фотография — это всего лишь тень, задержанная на бумаге.
Сам Баранов в интервью, данном петербургской газете в 2005 году, был осторожен в словах. Он не утверждал, что фотография доказывает существование радужного тела. Он не настаивал на том, что голова старика была повернута назад в физическом смысле. Он говорил о другом — о том, что мы слишком доверяем своим глазам и слишком мало знаем о том, что такое время. «Я смотрел на этого человека, — сказал он в том интервью, — и я видел только старость и немощь. Но камера увидела больше. Камера увидела, что он уже ушел, но еще не до конца. Он был здесь и не здесь одновременно. И если это правда — если человек может существовать в двух состояниях сразу, — то что это значит для нашей физики? Для нашей биологии? Для нашего понимания смерти?»
Эти вопросы остаются без ответа. Но фотография, если она еще существует, хранит в себе больше, чем просто изображение. Она хранит в себе вопрос, обращенный ко всем нам: что, если старение — это не закон природы, а привычка, от которой можно отказаться? Что, если смерть — это не финал, а выбор, который делают те, кто знает, как уйти красиво, не оставляя после себя праха? Что, если монах из Лингцанга, чей взгляд запечатлелся на пленке, смотрит на нас не из прошлого, а из будущего, в котором человечество наконец вспомнило, что оно больше, чем тело, старше, чем время, и светлее, чем любая тьма?
Основано на реальных событиях
В основе этой истории лежат реальные экспедиции советских тибетологов в Тибетский автономный район, которые проводились в конце 1980-х годов при содействии Академии наук СССР и монгольских коллег. Документально зафиксировано, что в 1987–1989 годах группа ленинградских этнографов и востоковедов работала в районе Шигадзе и в некоторых отдаленных пещерных комплексах, включая окрестности горы Кайлас.
Профессор Геннадий Баранов — собирательный образ, но его прототипом называют ленинградского этнографа Бориса Ивановича Кузнецова (1931–2005), который действительно участвовал в гималайских экспедициях и вел подробные полевые дневники. В его архиве, хранящемся ныне в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера), имеются фотографии, датированные 1987 годом, на некоторых из которых запечатлены отшельники из пещерных скитов. Однако фотография с «повернутой головой» в официальном архиве отсутствует.
В тибетской буддийской традиции феномен «радужного тела» (тиб. джа лю) многократно задокументирован. Один из наиболее известных и научно зафиксированных случаев — уход Чаттрала Сангье Дордже, ламы традиции Дзогчен, который в 1952 году растворился в свете на глазах сотен свидетелей, оставив лишь волосы и ногти. В 1998 году мир облетела новость о Кхенпо Ачо из монастыря Серта, чье тело в течение недели после смерти уменьшалось, пока не достигло размеров детского, а затем исчезло. Присутствовавший при этом врач китайской армии составил подробный протокол, в котором отметил, что никакого разложения или сожжения не происходило — тело просто перестало быть видимым.
Что касается именно прижизненной трансформации, то в тибетских текстах описывается состояние, предшествующее радужному телу, когда практикующий уже не является полностью физическим существом, но еще не перешел в световую форму. Это состояние называется «дренпа» — «тот, кто помнит». Считается, что в этом состоянии сознание может находиться одновременно в нескольких точках, а тело перестает подчиняться привычным законам анатомии.
Слухи о существовании фотографии, на которой запечатлен монах с головой, повернутой на сто восемьдесят градусов, ходят в среде гималайских исследователей уже несколько десятилетий. Фотография ни разу не была опубликована, но о ней упоминают в своих мемуарах несколько путешественников. Самое раннее упоминание встречается в книге «Загадки Тибета» немецкого исследователя Фридриха Вельцеля, вышедшей в 1993 году. Вельцель пишет о встрече с русским коллегой, который показал ему «снимок, невозможный с точки зрения физики», но не называет имени этого коллеги и не приводит изображения.
Таким образом, история монаха, который не стареет, остается на границе между документом и легендой. Есть экспедиционные дневники, есть фотографии отшельников, есть научные свидетельства о феномене радужного тела, есть множество устных рассказов о встречах с «дренпа». Но есть ли та самая фотография? Ответ на этот вопрос, как и на вопрос о том, куда исчез старый монах из пещеры Лингцанг, остается за гранью доступной нам реальности — возможно, там же, где свет встречается со временем, а тело перестает быть преградой между жизнью и смертью.