Или есть?
1 января в 8 утра в дверь позвонили. На пороге стояла свекровь с чемоданом, деверь со Светланой и Галя — все с видом людей, которые сделали что-то хорошее.
Я смотрела на них и улыбалась.
А потом открыла холодильник.
======================================================
Новый год я ждала с августа.
Не фейерверков, не оливье, не боя курантов. Я ждала утра первого января. Именно его. Того часа, когда за окном ещё синеет ночь, на плите стоит турка с кофе, а на столе — только две чашки. Не двенадцать. Не пятнадцать. Две.
Мы с Витей договорились в сентябре. Я сказала прямо: в этом году хочу встретить праздник вдвоём. Он кивнул. Потом сказал «конечно». Потом добавил «ты права, надоело». Я не стала уточнять, что именно ему надоело. Решила, что мы говорим об одном и том же.
Семь лет до этого Новый год выглядел одинаково.
Двадцать девятого декабря звонила Зинаида Аркадьевна и сообщала — не спрашивала, именно сообщала, — что приедут тридцать первого к шести. Кто приедет, зависело от года: иногда только она со свёкром Аркадием Семёновичем, иногда с Олегом, младшим братом Виктора и его женой Светланой, иногда с Галей (самой младшей дочкой свекрови, студенткой), иногда со всеми сразу. Однажды привезли ещё и соседку Нину Васильевну, потому что та «совсем одна, неудобно же». Нина Васильевна оказалась женщиной громкой и требовательной, которая не ела рыбу, не пила белое и считала, что холодец надо было посолить иначе.
Я готовила три дня.
Не потому что хотела. Потому что если не я, то никто. Свекровь Зинаида Аркадьевна умела красиво расставить на столе то, что приготовили другие. Жена брата Светлана привозила торт из магазина и говорила, что сама пекла. Молоденькая Галя не делала ничего и объясняла это тем, что «не умеет и вообще это всё старомодно».
Утром первого я мыла посуду.
Пока они спали — все по очереди, кто на диване, кто на раскладушке, кто в нашей спальне, потому что «старшим так удобнее», — я стояла у раковины и слушала, как за окном просыпается город. В прошлом году год я просто заплакала. Не от обиды. Просто от усталости. Руки в мыльной воде, аромат мандаринов из комнаты, где спала свекровь, и ощущение, что этот праздник — чей угодно, только не мой.
В сентябре, когда Витя сказал «конечно», я пошла на кухню и поставила турку.
И подумала: в этот раз всё будет иначе.
* * *
Тридцать первого декабря мы встречали вдвоём.
Я приготовила только то, что любим мы. Никакого холодца. Никакого оливье на противне. Запечённая курица с чесноком и розмарином, два салата, бутылка хорошего вина, которую мы берегли с лета, и мандариновый пирог — мой, из маминого рецепта, который я пеку раз в год именно в эту ночь.
Мы сидели до двух. Говорили. Витя рассказывал что-то смешное про командировку, я слушала и смеялась по-настоящему, не просто из вежливости. Потом мы вышли на балкон смотреть салют. Было холодно, и он укутал меня своей курткой, и мы стояли так, прижавшись, пока в небе не погасли ближайшие фейерверки.
Я подумала: вот оно. Вот каким должен быть Новый год.
Легли под утро. Спали крепко. Будильник не ставили.
В 8:07 в дверь позвонили.
* * *
Я проснулась от звука — резкого, неожиданного, дважды. Витя уже вставал, нашаривал тапки. Я смотрела в потолок и чувствовала, как что-то холодное и знакомое поднимается откуда-то из живота.
— Кто это в такую рань? — сказал он, уже в коридоре.
Я не ответила. Я уже знала.
Встала, накинула халат, вышла. Витя стоял у открытой двери с выражением человека, которого застали врасплох, но который старается сделать вид, что рад. На лестничной площадке — свекровь Зинаида Аркадьевна в нарядном пальто с меховым воротником, с большим клетчатым баулом и маленьким чемоданом на колёсиках. За ней средний сын Олег — молчаливый, со спортивной сумкой через плечо. Рядом Светлана с пакетами из супермаркета. И младшенькая Галя — в наушниках, с телефоном в руке, явно не выспавшаяся.
— Сюрприз! — сказала Зинаида Аркадьевна и шагнула через порог, не дожидаясь приглашения.
— Сюрприз, — повторила я.
Улыбнулась.
Отступила, пропуская всех.
* * *
На кухне я поставила чайник.
Зинаида Аркадьевна уже снимала пальто и осматривалась с видом человека, который прикидывает, что тут надо переставить.
— Мы решили: чего дома сидеть? — говорила она, вешая пальто на крючок, на который был накинут мой шарфик, шарфик натянулся на крючок едва протиснувшись в узкую петельку саекровкиного зимнего пальто. — сынок Олег предложил с утра, я думаю — правильно. Семья должна быть вместе. Тем более вы одни, скучно же.
— Нам не было скучно, — сказала я.
Она не услышала. Или сделала вид.
— Таня, у тебя завтрак готов? — это уже невестка Светлана, заглянувшая в кухню. — Мы с дороги, есть хочется.
— Сейчас посмотрим, — ответила я.
Открыла холодильник.
Он был почти пуст. Так и было задумано. Остатки курицы на завтрак для двоих. Три яйца и немного молока. Кусок сыра. Масло. Полпачки кофе. И в дальнем углу — завёрнутый в фольгу последний кусок мандаринового пирога, который я берегла нам с Витей на утро.
Я стояла перед открытым холодильником и смотрела на него секунд пять. Потом закрыла.
Повернулась к Светлане.
— Еды на шестерых нет, — сказала я спокойно. — Я готовила на двоих. Больше не планировала.
Светлана моргнула.
— Ну... можно же в магазин.
— Магазины сегодня закрыты. Первое января.
— Доставка?
— Очередь до вечера. Первое января.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке. Потом ушла в комнату — докладывать нашей с ней общей свекрови. Я слышала, как они переговариваются. Слов не разбирала, но интонацию знала наизусть.
* * *
Зинаида Аркадьевна вошла на кухню через три минуты.
Без пальто она выглядела как человек, готовый к переговорам, — прямая спина, поджатые губы, взгляд, который привык получать нужный ответ.
— Таня, — начала она тоном, который означал «давай без глупостей», — ну что значит «нет еды»? Что-то же есть. Яйца пожарь, хлеб нарежь. У нас с собой кое-что есть. — Она кивнула на Светланины пакеты из супермаркета.
— Пожарить омлет с молоком и сыром из трёх яиц на шестерых могу, — согласилась я. — Хлеба у меня нет. Что вы привезли с собой — это ваше, сами и распоряжайтесь.
Пауза.
— Ты что, — она чуть наклонила голову, — обиделась?
— Нет.
— Тогда в чём проблема? Мы же семья.
Я посмотрела на неё. Она ждала, что я начну суетиться. Искать выход. Придумывать. Как всегда.
— Проблема в том, — сказала я, — что вы приехали без предупреждения. Первого января. В восемь утра. С чемоданами. Мы с Витей договорились провести праздник вдвоём, он это знал и вам сообщил. Еды на компанию я не готовила намеренно. Это был осознанный выбор.
Зинаида Аркадьевна открыла рот. Закрыла.
— Витя! — позвала она.
* * *
Витя пришёл с видом человека, которого ведут на допрос.
Он посмотрел на мать. Посмотрел на меня. Потёр затылок — его жест, когда он не знает, что сказать.
— Вить, — начала свекровь, — ты же понимаешь, мы не со зла. Хотели как лучше.
— Я понимаю, — сказал он.
— Ну так скажи жене.
Витя посмотрел на меня.
Я ждала. Тихо, без подсказок.
Он молчал секунды три. Потом сказал — медленно, будто проговаривал вслух что-то, что долго держал в голове:
— Мам, мы предупреждали в сентябре. Таня сказала прямо — в этом году только вдвоём. Я тебе говорил.
Зинаида Аркадьевна выпрямилась.
— Говорил. Я думала, это так. Разговоры.
— Это был не разговор, — сказал Витя.
Тишина на кухне стала другой. Плотнее.
Олег, который всё это время молча жевал привезённые крекеры прямо из пачки, перестал жевать. Его жена Светлана нашла что-то ужасно интересное в узоре на скатерти. Галя наконец вытащила наушник.
— Значит, нас не ждали, — произнесла Зинаида Аркадьевна. Не вопрос — утверждение. Обиженное, с горчинкой.
— Не ждали, — подтвердила я. — Но я рада, что вы заехали. Кофе я сварю на всех. Омлет пожарю. А дальше вам лучше поискать гостиницу или ехать домой — вам выбирать.
Они уехали в половину десятого.
Зинаида Аркадьевна прощалась молча, с поджатыми губами. Олег пожал Вите руку, не глядя на меня. Светлана сказала «ну ладно» и вышла первой. Галя уже была в наушниках.
Витя закрыл дверь.
Постоял в коридоре, спиной ко мне.
— Ты могла просто... — начал он.
— Нет, — сказала я. — Не могла.
Он обернулся. Посмотрел долго. Что-то в его лице было такое — не злость уже, а что-то другое. Усталость, может быть. Или понимание, которое приходит с опозданием.
— Я скажу маме, — произнёс он наконец. — Чтобы предупреждала.
— Я была бы рада, — ответила я.
Пошла на кухню. Поставила турку. Достала из холодильника последний кусок мандаринового пирога — тот, что берегла с вечера, завёрнутый в фольгу. Развернула. Поставила две тарелки.
Витя вошёл, сел напротив.
За окном шёл снег. Тихий, неспешный, первоянварский.
На подоконнике лежала мандариновая корка от ночного пирога — я не убрала, так и осталась. Оранжевая, сухая, с ароматом, который я теперь навсегда свяжу с этим утром.
С тишиной, которую я отстояла.
С двумя чашками на столе.
* * *
Знаете, что самое странное?
Когда я семь лет подряд готовила на пятнадцать человек, мне казалось: однажды они оценят. Скажут спасибо. Или хотя бы спросят, не устала ли. Не спросили ни разу.
А в то утро, когда я не приготовила ничего, — Витя впервые сам закрыл дверь за своей роднёй.
Иногда пустой холодильник говорит больше, чем накрытый стол.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *