Часто в том, что банально и всем известно - находишь тему для размышлений. Всегда интересно бывает покопаться в банальном )) И исследовательский интерес на границе стыка литературы и истории приносит странные плоды.
Не знаю даже, с чего вдруг вспомнился этот стих. Уверен, все люди моего поколения его помнят со школы наизусть - ибо он короток, емок, легко запоминается и всегда готов к цитированию в сочинениях. Да - тех сочинениях, которые мы писали в школе в 70-80-х, а не вот это непонятно какие коротявки, что пишут дети сегодня, причем на общие какие-то рассуждения, а не на литературные темы.
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя…
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
И меня зацепило. Не то чтобы я усомнился в искренности поэта — но что-то здесь было не так. Школьное прочтение — «поэт увидел жестокость и пожалел несчастную и сравнил ее со своей музой "печали и гнева"» — показалось мне слишком простым. Начав копаться, узнал, что это, такое важное стихотворение , такое гражданское - при жизни Некрасова не было напечатано? Стало интересно - а могли ли реально пороть женщину на Сенной в то время. А задумался сейчас я на эту тему по той причине, что читаю некий труд по истории про Николая 1, который, конечно, порядок наводил, но многие дикости прекращал...
Почему оно полвека пролежало в столе и вышло к людям только после революции, когда поэта уже давно не было в живых? Я начал копать и наткнулся на кучу инеформации, которой нет в учебниках. Информация эта — о цензуре, о страхе неправильного прочтения, о Сенной площади как квартале красных фонарей и о том, что даже великий поэт не всегда решался показать миру свои чуть ли не самые известные сегодня его строки.
Загадочное... Почему при жизни Некрасова стихи не напечатали?
Начну с факта, который меня поразил больше всего. Стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…» было впервые опубликовано в 1883 году — через пять лет после смерти Некрасова. И это была не книга, а альбом Ольги Козловой, роскошное рукописное издание, которое разошлось тиражом 40 экземпляров. По сути, подарок для знакомых. При жизни Некрасова стихотворение не печаталось ни разу.
Это странно. Некрасов — не какой-нибудь кабинетный поэт, пишущий для себя. Он редактор «Современника» и «Отечественных записок», человек, который умел проталкивать острые тексты через цензуру, который десятилетиями бился за публикацию своих вещей. Да и вообще мало чего боялся - разве что кроме истерик Авдотьи Панаевой )) Он не страдал излишней скромностью и не боялся социальной критики — чего стоит одна только «Железная дорога» или «Размышления у парадного подъезда». Но эти восемь строк он упорно прятал. В 1873 году, за три года до смерти, он вписал их в альбом Козловой и сделал такую приписку: «Не имея ничего нового, я долго рылся в моих старых бумагах и нашел там исписанный карандашом лоскуток. Я ничего не разобрал (лоскуток, сколько помню, относится к 1848 году), кроме следующих осьми стихов… Извините, если эти стихи не совсем идут к вашему изящному альбому. Ничего другого не нашел и не придумал». Обратите внимание: он извиняется. «Извините, если эти стихи не совсем идут». Что могло смущать Некрасова? Почему он не решался показать эти строки широкой публике? Ответ потребовал погружения в три разных сюжета: юридическую кухню публичных наказаний, репутацию Сенной площади и, возможно, эротический подтекст, о котором в школе, понятное дело, не говорят.
Юридическое. За что вообще могли пороть в 1848 году?
Первое, что я выяснил: в 1848 году кнутом уже не били. Да-да. Николай I, которого мы привыкли считать реакционером, в 1845 году подписал новое уголовное уложение. Кнут заменили плетьми. Палачам даже велели закопать свои орудия в землю — это не шутка и не фольклор, это реальная деталь, которая фигурирует в исторических очерках о реформах Николая I. Значит, если Некрасов описывал реальную сцену, то били женщину плетьми. А слово «кнут» он использовал либо как поэтическое обобщение, либо описывал что-то, что видел раньше 1845 года. А может, вообще не видел — и это была не сцена с натуры, а символический образ. Важно другое: для читателя середины XIX века «кнут» был не просто орудием наказания, а символом высшей степени позора и муки, поэтому Некрасов мог сознательно сохранить это слово, чтобы вызвать максимально сильную эмоциональную реакцию, даже если формально речь шла о плетях.
Второе важное открытие: помещик не мог привезти свою крестьянку на Сенную площадь и выпороть там просто так. Помещик имел право наказывать крестьян — да. Но в своем имении, в деревне, в крайнем случае — в уездном городе. А Сенная площадь в Петербурге — это официальное место публичных казней по приговору суда. Там собиралась полиция, чиновники, врач. Всё по протоколу. Если бы какой-то помещик решил устроить самосуд в центре столицы, его бы быстро остановили. Государство монополизировало публичное насилие и конкурентов не терпело. Значит, женщину на Сенной наказывала не частная власть помещика, а государство. Суд. Приговор.
А приговор этот выносился не за что попало. По Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года, публичное наказание плетьми назначалось только за очень тяжкие преступления. Те, за которые полагалось «лишение всех прав состояния» и ссылка в каторжные работы или на поселение. Убийство (особенно родителей, господина, с особой жестокостью) — плети и каторга. Разбой (нападение с насилием, опасным для жизни) — плети и каторга. Поджог (жилого строения, повлекший гибель людей или угрожавший массовым пожаром) — плети и каторга. Покушение на жизнь помещика — для крепостных это считалось особо тяжким преступлением против порядка управления — тоже плети и каторга.
Государственная измена? Вряд ли. Для одинокой крестьянки это слишком сложный состав преступления. С высокой вероятностью, ту «крестьянку молодую» судили за убийство, разбой или поджог. Звучит не так романтично, как «невинная страдалица», правда? Но это не отменяет жестокости наказания. Просто добавляет нюансов: Некрасов показывает не произвол помещика, а государственную машину в процессе ее исправного функционирования.
Вывод - если стих был написан после реального наблюдения экзекуции, пороли не невинную "молодую крестьянку", а уголовницу, совершившую тяжкое преступление. По всем законам военного того времени.
Топографическое... Что такое Сенная площадь и почему это важно?
Для нас Сенная площадь — это станция метро в Питере, главный пересадочный узел (которая сейчас, кстати, так и называется — «Сенная площадь», после всех смен названий)) и место, где когда-то был рынок. Для человека XIX века это было нечто совсем другое. Вот как описывает этот район книготорговец Николай Свешников, человек, который знал петербургское дно не понаслышке:
«Сенная площадь и прилегающие улицы были наполнены трактирами, распивочными, харчевнями, мелочными лавками, домами терпимости и притонами всякого рода. Здесь днем и ночью кипел разврат, пьянство, драки, воровство. Полиция почти не заглядывала в эти места, или заглядывала для сбора дани». Сенная была главным кварталом красных фонарей Петербурга. Туда ходили за сексуальными услугами. Там же публично наказывали преступников. Там же извозчики и пьяные солдаты могли избить проститутку — и полиция не вмешивалась".
В «Записках из подполья» Достоевского (1864) герой описывает проститутке Лизе сцену, которую он видел на Сенной:
«Я вон раз видел там на Новый год одну, у дверей. Ее вытолкали в насмешку свои же проморозить маленько за то, что уж очень ревела, а дверь за ней притворили. В девять-то часов утра она уж была совсем пьяная, растрепанная, полунагая, вся избитая. Сама набелена, а глаза в черняках; из носа и из зубов кровь течет: извозчик какой-то только что починил. Села она на каменной лесенке, в руках у ней какая-то соленая рыба была; она ревела, что-то причитала про свою „учась“, а рыбой колотила по лестничным ступеням. А у крыльца столпились извозчики да пьяные солдаты и дразнили ее».
Это не судебная казнь. Это бытовое насилие над проституткой. И происходит оно там же, где и официальные экзекуции. Может, что-т такое видел и Некрасов, а в мозгу гения все так преобразовалось, что именно это дало миру 8 бессмертных строк?
В общем, увидеть избиение проститутки на Сенной было куда вероятнее, чем порку плетьми молодой крестьянки за серьезное уголовное преступление
Теперь посмотрим на стихотворение Некрасова. Он пишет только «Сенная». Не уточняет, что это за место. Мы со школы знаем - что этот стих обозначает на самом деле и что Некрасов им хотел сказать. Но читатель XIX века, прочитав этот топоним, автоматически добавлял в воображении весь этот контекст: и проституция, и насилие, и грязь, и полицейское безразличие. Кого именно бьют? «Крестьянку молодую». На Сенной она могла быть и осужденной убийцей, и проституткой, которую избил клиент, и беглой крепостной, осевшей на дне.
Стихотворение оставляет этот вопрос открытым. И в этом — его сила: оно не дает однозначного ответа, заставляя читателя самого достраивать картину, но при этом жестко задает координаты — площадь, кнут, молодая женщина.
Эротическое. О чем Некрасов не написал, но что знал каждый его современник, его прижизннный читатель и почитатель.
При публичной порке женщину раздевали до пояса. Это не было дополнительным унижением (хотя и им тоже) — это было техническое требование. Одежда смягчает удар, а кнут должен рвать тело, а не одежду. Рубаху срезали или срывали. Женщина стояла на эшафоте с обнаженной спиной. А иногда и грудью. Толпа на Сенной — это не дамы в кринолинах. Это извозчики, мастеровые, солдаты, проститутки. И для многих из них вид обнаженного женского тела был частью зрелища.
В XIX веке в Европе (и Россия здесь не исключение) существовал устойчивый жанр порнографии (интересно, забанят ли текст за это слово? ))) — так называемые флагелляционные тексты (от лат. flagellare — сечь). Это были книги и гравюры, где насилие над женщиной (обычно — порка) описывалось с эротическими подробностями. Для нас это звучит дико. Для человека той эпохи это был частью культурного фона. Сцена порки молодой женщины автоматически вызывала в голове у части читателей (и зрителей) эти ассоциации.
Некрасов в стихотворении ни слова не говорит о наготе. Нет описания тела, нет взгляда, который скользит по спине. Он фокусируется на звуке («бич свистал, играя») и на молчании жертвы. Это сознательный выбор. Если бы он хотел ввести эротический подтекст, у него была такая возможность. Он ее не использовал. Больше того — он сделал всё, чтобы этот подтекст не возникал. Но Некрасов знал: читатель может достроить картину сам. И этот достроенный образ будет совсем не тем, что он хотел сказать. Поэт оказывается в сложном положении: он хочет показать государственное насилие как позор империи, но вынужден обходиться без визуальных деталей, потому что эти детали могут сработать на другой, запретный регистр восприятия.
Результативное... Почему опубликовали в1920 году и вписали в хрестоматии?
Вернемся к главному вопросу: почему стихотворение так долго не печатали и почему оно вышло именно после революции?
Причин несколько, и все они связаны с тем, что цензурные и культурные барьеры, которые удерживали Некрасова от публикации, рухнули только в советское время. Во-первых, цензура. 1848–1855 годы — «мрачное семилетие», самый жесткий цензурный террор. Сцена публичного наказания, да еще и с символическим отождествлением музы с истязуемой крестьянкой, не прошла бы. После смерти Николая I цензура ослабла, но Некрасов по-прежнему не решался. Во-вторых, социальная репутация места. Сенная площадь была не просто местом казней, но и кварталом красных фонарей. Публикация стихотворения в массовом издании означала бы, что образы, связанные с проституцией и бытовым насилием, становятся достоянием широкой публики — и это могло восприниматься как нарушение приличий. Некрасов, который всю жизнь боролся за репутацию серьезного поэта, мог не хотеть такого соседства. В-третьих, эротический подтекст. Как бы поэт ни избегал его, он существовал в культурном поле. Массовая публикация могла спровоцировать прочтение, которое Некрасов считал кощунственным по отношению к своей музе.
После революции 1917 года все эти барьеры исчезли. Цензура сменилась новой, но старая — имперская, связанная с телесными наказаниями и публичными экзекуциями, — ушла в прошлое. Сенная площадь перестала быть кварталом красных фонарей (эта репутация угасла еще раньше, к началу XX века). А главное — Некрасов был канонизирован как «поэт революционной демократии», его гражданский пафос стал идеологически востребован. Он стал самым идеологически выверенным и правильным поэтом XIX века. Стихотворение, которое полвека лежало в столе, идеально вписалось в новый канон: кнут как символ царского насилия, страдающая крестьянка как образ народа, муза как сестра угнетенных. В 1920 году в Петербурге вышло первое крупное издание «Стихотворения Н. А. Некрасова», где эти восемь строк наконец-то предстали перед массовым читателем. А дальше — школьная программа, хрестоматии, десятилетия советского литературоведения, которые закрепили именно то прочтение, которое мы знаем с детства.
Стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…» — это не просто репортаж с места событий. Это текст, который полвека не решались напечатать, потому что он был слишком сложным, слишком двусмысленным, слишком неудобным для цензуры и для культурных норм. В нем пересекались несколько слоев, которые делали его опасным для публикации при жизни автора. Юридический слой: кнут отменен, на Сенной наказывают только по приговору суда, женщина — скорее всего, осужденная убийца или разбойница. Топографический слой: Сенная — не просто площадь, а квартал красных фонарей, место, где насилие над женщиной было повседневностью. Возможный эротический слой.
И только после революции, когда все эти слои перестали быть чувствительными, стихотворение смогли прочитать «правильно» — как гражданский манифест. Некрасов пытался контролировать эти смыслы. Он убрал визуальные детали, сосредоточился на звуке, превратил конкретную женщину в символ. Но культурное поле эпохи было сильнее. Сенная, кнут, молодая женщина — эти слова сами по себе несли тяжелый груз ассоциаций, которые поэт не мог отменить. И, возможно, именно поэтому он так долго не решался показать эти стихи миру. А когда всё-таки показал — в сорока экземплярах, с извинениями — он словно знал, что полностью контролировать прочтение невозможно. Стихотворение осталось загадкой: гражданский манифест, свидетельство очевидца, вытесненная эротика, документ эпохи — всё это живет в нем одновременно, и каждый читатель выбирает свой угол зрения. А большевики в 1920 году просто выбрали тот угол, который оказался им удобнее всего.