Никогда не помогайте подруге найти работу. Потому что она её найдёт.
«Ты же не обидишься, если я примерю?» – спросила Вика тогда, держа в руках моё синее платье с пуговицами по косой. Я не обиделась. Я вообще долго не обижалась. Это моя проблема.
Платье она в итоге вернула. Я потом долго думала, что это был хороший знак. Я вообще умею находить хорошие знаки там, где их нет. Ещё одна моя проблема.
Сейчас я сижу на полу съёмной квартиры, которую скоро нужно освобождать, держу это самое платье в руках и думаю: ну вот. А ведь с платья всё и началось. Хотя нет. Началось с того, что я сама открыла ей дверь. В прямом смысле. И в переносном тоже.
Мы познакомились шестнадцать лет назад, на первом курсе, в очереди за зачётками. Рита стояла с номером восемнадцать, Вика с девятнадцатым. Это я. Рита, это я. Просто решила уточнить, потому что дальше будет путаница, и лучше сразу договориться.
Итак. Я стояла с номером восемнадцать. Впереди была очередь человек в двадцать, позади никого, и одна девица с девятнадцатым номером, которая немедленно начала рассказывать про расписание, буфет и почему он закрыт по средам.
Вика говорила быстро, перескакивала с темы на тему и смеялась чуть громче, чем требовала ситуация. Мне это понравилось. Потому что я сама говорю медленно, думаю ещё медленнее, и рядом с ней как-то выпрямлялась внутри. Будто она приносила с собой воздух, которого в маленьких институтских коридорах вечно не хватало.
Потом мы пошли пить кофе из автомата на втором этаже. Кофе был отвратительный, мы выпили по два стакана.
Шестнадцать лет. Это, знаете ли, много.
За эти годы мы пережили вместе шесть переездов, трёх общих знакомых мужчин (ни один не стоил внимания), одну серьёзную ссору из-за одолженного свитера, который Вика носила полгода и вернула с катышками. И много всего остального, чего не посчитаешь, потому что это просто жизнь: звонки в полночь, поездки на электричке, разговоры на кухне до двух ночи.
Я всегда делилась. Это моя черта, и я за неё не извиняюсь. Принесла зефир, отдам половину, не успев раскрыть пачку. Нашла хороший кофе, пришлю ссылку. Получила повышение, первый звонок Вике.
Вика слушала. Радовалась. Восхищалась.
А потом, через некоторое время, у неё тоже появлялся похожий кофе. Или похожая причёска. Или что-нибудь ещё, очень знакомое, как будто виденное уже в другом месте.
Я замечала. Но говорила себе: ну и что. Подруги так и живут. Мы похожи. Так бывает.
И вот тут, честно говоря, я бы на своём месте тоже насторожилась. Но не насторожилась. Я вообще человек незлопамятный, что в моём конкретном случае граничит с клинической беспечностью.
В дизайн-студию я пришла десять лет назад, стажёром, с портфолио, которое сама считала средненьким. Взяли. Через два года вела три проекта параллельно и знала по имени всех поставщиков плитки в радиусе двух кварталов. Через пять стала старшим дизайнером.
Вика тогда работала менеджером в торговом центре. Продавала посуду. Жаловалась на покупателей, которые берут в руки тарелку, смотрят на неё с выражением глубокой личной обиды и кладут обратно. Ноги к вечеру гудят, говорила она. Я кивала.
«Слушай, а ты не думала поменять сферу?» Я кивнула на дверь руководителя.
Вика думала. Оказалось, очень конкретно.
Три года назад она пришла ко мне с разговором. Рита, говорит, ты не знаешь, есть ли в твоей студии место для стажёра? Я знала. Я даже нашла руководителя, поговорила, похвалила Вику. Хотела помочь. По-настоящему хотела. Я вообще люблю помогать. Это тоже моя проблема.
Вика пришла, освоилась быстро, руководителю понравилась: энергичная, с клиентами обаятельная, схватывает на лету. Я радовалась. Даже немного гордилась, вот, помогла же, пригодилась.
В нашей студии была Нюра. Анна Петровна, если официально, хотя никто так не называл. Нюра работала там лет пятнадцать, носила броши в форме животных и обладала сверхъестественной способностью предсказывать неприятности задним числом. «Я так и знала», «это было видно на её лице», «я ещё тогда заметила»: это её фирменные фразы, произносимые торжественным тоном человека, получившего подтверждение главной теории своей жизни. Сейчас на лацкане у неё сидела бронзовая сова, что, по моим наблюдениям, означало особую степень внутреннего торжества.
Вика очень старается, сказала Нюра как-то, когда мы столкнулись у кулера. И добавила: «Очень». С интонацией, которая означала что-то другое.
Я налила воды и ушла.
А потом объявили, что открывается новая должность. Ведущий дизайнер по жилым объектам. Я знала, что это моё место: три года таких проектов, заказчики меня знают, портфолио убедительное. Готовила презентацию две недели.
Должность отдали Вике.
Руководитель сказал: «Рита, ты же понимаешь, тут нужен свежий взгляд, новая энергия». Я сказала: понимаю. Вернулась за стол. Закрыла ноутбук. Открыла. Закрыла снова.
Позвонила Вике.
«Слушай, я не знала, что ты тоже претендовала, – сказала она быстро. – Они мне сами предложили, я не напрашивалась. Нет, ну ты подумай, я же не виновата, что они так решили».
Я сказала: понимаю. Положила телефон на стол. Потом убрала в карман.
Нюра в тот день поправила сову на лацкане. Ничего не сказала. Что уже само по себе было плохим знаком.
Что-то сдвинулось. Совсем немного, как будто стул чуть сменил положение под тобой, и ты не сразу понимаешь, почему сидеть стало неудобно.
Геннадий появился в моей жизни семь лет назад, весной, на дне рождения общего знакомого. Высокий, с сединой на висках, говорил уклончиво, улыбался редко, но если улыбался, то как-то так, что хотелось, чтобы улыбался ещё. Я потом смеялась над собой: вот умеет человек создавать ощущение дефицита.
Через год переехали вместе. Через два поженились. Небольшая свадьба, человек двадцать, Вика была свидетельницей.
На свадьбе Вика сказала тост. Про дружбу, про то, как мы всё делили пополам. «Рита, самый щедрый человек, которого я знаю». Я расплылась. Все выпили.
Геннадий тогда смотрел на Вику чуть дольше обычного.
Я заметила. И тут же сказала себе: ты выдумываешь. Твой муж смотрит на свидетельницу во время тоста. Что тут такого.
Ничего такого.
Ты, наверное, знаешь этот момент: когда что-то не так, но ты не можешь объяснить что именно, и поэтому решаешь, что показалось. Это называется «здравый смысл». Или «защитный механизм психики». Нюра бы сказала: «Я так и знала». Но Нюры рядом не было, и я благополучно решила, что показалось.
Первый год мы жили хорошо. Второй нормально. На третий Геннадий начал задерживаться. Объяснял: работа, отчёты, заказчики. Я не проверяла. Не потому что доверяла безоглядно, а потому что устала к тому времени от собственной привычки додумывать и тревожиться заранее.
Вика в тот период звонила часто. «Слушай, как вы там?» Я рассказывала. Подробно. Я же подруга.
Однажды Геннадий невпопад сказал за ужином, что надо разобраться с какими-то бумагами. Я спросила: какими? Он встал, пошёл на кухню, открыл холодильник, постоял, закрыл. Вернулся. «Рабочие. Ничего важного».
Она не стала уточнять.
В то же самое время Вика впервые попросила денег. Тысяч пятнадцать, до зарплаты, что-то с карточкой. Я дала. Отдала через месяц. Потом попросила ещё. Дала. Отдала через полтора.
Третий раз я уже не считала, когда именно отдаст.
Волосы я перекрасила в каштановый три года назад, тёмный, почти коричневый. Вике понравилось: «О, как здорово!» Через четыре месяца она пришла с точно такой же стрижкой и почти таким же цветом.
Была сумка. Бордовая, кожаная, носила два сезона. Вика спросила, где купила. Я сказала. Через неделю у Вики появилась такая же.
Я понимаю: подруги так живут, советуются, перенимают. Так бывает. Я говорила себе это.
Но что-то начало накапливаться. Небольшое, необъяснимое ощущение, что Вика смотрит на меня как-то особенно. Не с завистью, нет, скорее как человек, который что-то примеряет на глаз, прежде чем взять.
Геннадий произнёс её имя за ужином, в марте, вскользь, среди прочего. Я отложила вилку. Потом взяла снова. Потом убрала тарелку, хотя не доела.
Позвонить? Нет. Кому вообще? Вике? Нет.
Легла спать и не заснула до трёх.
В апреле я случайно увидела их вместе. Просто шла мимо кофейни, той самой, которую сама открыла для Геннадия два года назад, куда мы ходили по воскресеньям. Они сидели у окна. Вика смеялась. Геннадий смотрел на неё с тем самым редким выражением, которое я считала своим.
Я прошла мимо. Не остановилась. Не зашла.
Дома достала из шкафа коробку с зимними свитерами и долго перебирала их, складывала и перекладывала. Свитера были ни при чём. Просто не знала, куда деть руки.
Разговор случился в мае. Геннадий сказал: «Рита, нам надо поговорить». Сел за стол. Потом встал. Пошёл на кухню, открыл холодильник, закрыл. Вернулся.
«Я ухожу».
Я держала обеими руками край стола, пальцы побелели немного, я видела это боковым зрением, но отпустить не могла.
«К Вике».
Молчание.
«Рита, я...»
«Не надо». Тихо.
Он упаковал вещи за два дня. Я не мешала. Смотрела, как чемодан на колёсиках едет по ламинату в прихожей, и думала: надо переложить ламинат, он давно скрипит у порога. Потом подумала: зачем, это его квартира, мы её снимали вместе.
В дверях обернулся. На нём была клетчатая рубашка, серо-синяя, которую я сама купила ему в феврале.
А Вика на следующий день приехала забрать мою зимнюю куртку, которую брала ещё в декабре. Пришла, отдала пакет, почти не смотрела в глаза. На ней был джемпер, тёмно-бордовый, почти тот же цвет, что у меня была сумка два сезона назад.
Я взяла куртку. Сказала: спасибо. Закрыла дверь.
И вот тут, честно говоря, я бы на её месте тоже не знала, что делать. То ли смеяться, то ли немедленно уехать в другой город. Потому что дело было даже не в боли, хотя и в боли тоже. А в том ощущении, что что-то шло не так уже давно, а ты всё равно не видела. Или не хотела видеть. Это разные вещи, но в конкретный момент разницы нет.
Я писала Риту долго, и всё не давалась она мне, пока я не поняла: она не жертва. Самое сложное в ней вот что: она не злится. Она иронизирует. А это, между прочим, намного сложнее.
К маме я переехала на следующей неделе. Квартиру нужно было освобождать: договор был на Геннадия, он платил основную часть. Теперь без него держать не было смысла.
У мамы была маленькая двушка на окраине. Пахло там корицей и немного старым деревом, и по утрам во дворе орала какая-то птица, которую я так и не опознала за всё время. Мама не задавала лишних вопросов. Кормила. Иногда садилась рядом и молчала, и это было лучше любых слов.
Вика не звонила.
Коллеги в студии делали вид, что ничего не знают, хотя наверняка знали. Нюра при виде меня поправляла брошь и не говорила ничего. Это был, пожалуй, первый раз в жизни, когда её молчание было уместнее слов. Я была ей за это благодарна, хотя и не сказала.
Прошло три месяца.
Я начала перебирать клиентскую базу, которую собирала сама, думала: может, уйти на своё, давно же хотела. Маленькое бюро, без чужих решений. Страшно, но не страшнее, чем было в мае.
Телефон зазвонил в четверг, незнакомый номер. Мужской голос, ровный, деловой: юрист, занимается взысканием задолженности. Я переспросила: взысканием чего именно?
Задолженности Геннадия Аркадьевича. По кредитным картам. Разыскивают его по известным адресам, мой адрес тоже фигурировал в документах.
Я прислонилась к стене. Положила руку на грудь, постояла так секунду. Как будто проверяла.
«Какая сумма?» Голос вышел спокойнее, чем ожидала.
Юрист назвал. Миллион четыреста тысяч рублей.
Я смотрела на экран телефона. Яркий, белый. За окном темнело, мама гремела кастрюлями на кухне, пахло борщом.
«Я не подписывала никаких документов».
Юрист помолчал, тон стал чуть другим. По их данным, я не числюсь созаёмщиком. Но им важно установить актуальное местонахождение Геннадия Аркадьевича.
Актуальное местонахождение.
Я назвала мамин адрес, больше никакого не знала. Геннадий там не жил, конечно. Но я вдруг поняла, что не знаю, где он живёт сейчас. С Викой да. Но где именно, на какой улице, в чьей квартире.
Кредиты появились четыре года назад. Три карты, потребительский кредит. Общая сумма росла.
Четыре года назад Геннадий однажды сказал что-то про бумаги за ужином. И пошёл на кухню открывать холодильник.
На следующее утро позвонила мама. Я ещё не вставала, лежала и слушала, как та же птица орёт во дворе.
«Рита, – осторожно сказала мама. – Тут... Вика тебе не звонила?»
«Нет».
Пауза.
«Они с Геннадием расписались. Три недели назад».
Я не ответила сразу.
Мама добавила, что узнала от Антонины Сергеевны, которая работает в загсе. Это важно для достоверности.
«Ясно». Я положила трубку. Встала. Подошла к окну.
А потом засмеялась.
Мама, услышав смех из комнаты, опустила ложку на стол и не подняла. Смех был странный, она потом говорила. Не злой. Просто неожиданный. Как будто что-то выпустили из бутылки.
Рита смеялась и держалась за спинку стула, и смотрела в окно на двор, где ветер гнал листья по асфальту, октябрь уже, холодно, и никак не могла остановиться.
Потому что она вдруг поняла. Нет, подождите, я вдруг поняла. Мне нравится говорить про себя в третьем лице, когда я совершаю что-нибудь особенно глупое или особенно удачное. В данном случае скорее удачное.
Вика украла не мою жизнь.
Вика взяла Геннадия. А вместе с ним, миллион четыреста тысяч рублей долга по картам, три кредитных договора и неизвестно сколько ещё лет выплат. Она спешила с регистрацией. Он торопил, или она сама торопилась. Неважно. Теперь она жена. Официально.
А жена отвечает по-другому, чем подруга.
Вика брала у меня деньги до зарплаты трижды за последний год. Я думала: у человека трудности. А у человека, может, просто заканчивались деньги, которые уходили куда-то ещё. Или она видела, куда они уходят у Геннадия, и своих не хватало.
Впрочем, теперь они вместе разберутся.
Смех кончился. Я опустилась на стул, облокотилась о подоконник и долго просто сидела. Листья во дворе продолжали лететь. Птица замолчала.
Знаете, что самое смешное? Нюра, которой я потом всё рассказала, ничего не сказала про «я так и знала». Просто поправила сову на лацкане и налила мне чаю. Это был лучший чай в моей жизни. Или просто казался таким.
В ту же неделю я забрала из квартиры последнюю коробку. Внутри были книги, посуда, зимние вещи и, в самом углу под пледом, старая фотография: мы с Викой, лет по двадцать три, на набережной, солнце в глаза, обе смеются.
Я достала её. Посмотрела.
Хорошие мы тут были. Молодые, не думающие ни о чём. Вика смотрит в камеру с тем самым голодным вниманием, которое я научилась узнавать, только когда уже поздно. Я тогда видела просто подругу. Весёлую, быструю, свою.
Шестнадцать лет.
Я положила фотографию в мусорное ведро. Не со злостью. Просто. Как кладут то, что больше не нужно.
Маленькую однокомнатную квартиру я сняла на следующей неделе, на другом конце города, в доме с высокими потолками и видом на сквер. Дороговато, но я посчитала: если уйти на своё через полгода, потяну. Клиентская база есть. Имя в профессии есть. Всё остальное приложится.
На подоконник поставила одну чашку. Синюю, с трещиной по донышку, купила на рынке за сто рублей. Продавец честно предупредил про трещину. Я взяла. Нравится, сказала. Трещина не мешает.
По утрам варю кофе и сижу у окна. Тихо. Без Геннадия. Без Вики. Без миллиона четырёхсот тысяч, о которых я не знала. Без чужого имени в кредитных договорах.
Снаружи сквер, октябрьский, почти голый, и по утрам в нём гуляют с собаками, и один рыжий пёс останавливается под моим окном и смотрит вверх. Как будто знает, что там кто-то сидит.
Я допиваю кофе.
Моя жизнь, в общем-то, никуда не делась.
Она просто стала меньше. И легче.
Следующая: Сын отдалился. Я искала причину в невестке, пока не нашла её в себе История уже почти готова.
Я здесь. Пишу почти каждый день. Заходи. И не забывайте поставить лайк и подписаться.