Всё началось с того, что Лена сказала:
— В Турцию поедем? А то мы уже три года нигде не были.
— Поедем, — сказал я. — Но только с культурной программой. Я не хочу неделю лежать на пляже и смотреть, как Мишка обливает Ваську водой. Ваську, кстати, с собой не берём.
— Ваську и не пустят, — сказала Лена. — А культурная программа — это какие экскурсии?
— Ну, там, исторические места. Античные города, храмы, всё такое. Турция же древняя страна.
— Древняя, — согласилась Лена. — Но ты уверен, что тебе это надо? Ты же на прошлой неделе не смог отличить амфору от кувшина для компота.
— Это было на даче, и там была тьма. А в Турции будет светло и профессиональный гид.
Лена скептически хмыкнула, но билеты мы купили. Отель выбрали в Анталии, с видом на море и с системой «всё включено», чтобы Мишке было чем заняться, пока я буду познавать культуру.
Первые три дня я честно лежал на пляже, пил пиво и делал вид, что загораю. Но на четвёртый день меня прорвало.
— Сегодня идём на экскурсию, — объявил я за завтраком. — В Перге.
— В кого? — спросил Мишка, который ел омлет и одновременно смотрел мультики на телефоне.
— В древний город. Там амфитеатр, стадион, римские бани. Очень культурно.
— Там холодно? — спросил Мишка.
— Там жарко. Ты будешь смотреть на камни.
— У нас во дворе камни есть, — сказал Мишка. — Я их каждый день смотрю.
— Это не те камни. Это исторические.
— А чем они отличаются?
— Они старше, — сказал я. — И про них рассказывают интересные истории.
Мишка не поверил, но спорить не стал, потому что в автобусе обещали кондиционер.
Мы сели в экскурсионный автобус. Гидом оказался дядька лет пятидесяти, с усами, в панаме и с такой уверенностью в голосе, будто он лично строил Перге. Звали его Мустафа.
— Добро пожаловать в древний город Перге! — начал он, когда мы вышли из автобуса. — Здесь был процветающий город в эллинистический период. Потом пришли римляне, построили здесь свои бани и театры. Потом пришли византийцы, построили церкви. А потом пришли мы, — Мустафа расплылся в улыбке, — и всё это забрали. Теперь вы можете посмотреть на руины.
Я посмотрел на Лену. Лена пожала плечами.
— Нормальная история, — сказала она. — Кто кого завоевал.
— Но звучит как-то… непатриотично, что ли? — сказал я. — В Москве, когда на экскурсии в Кремле, гид не говорит: «Вот тут жили татаро-монголы, мы их выгнали и теперь вы можете посмотреть на их разрушенные постройки».
— В Москве всё целое, — заметила Лена. — А тут руины.
— Вот именно.
Мустафа тем временем подвёл нас к амфитеатру.
— Здесь был великолепный театр, — сказал он. — Трибуны вмещали двенадцать тысяч зрителей. Представления шли античные трагедии и комедии. Потом пришли византийцы, переделали его под христианские церемонии. А потом пришли мы, — Мустафа снова улыбнулся, — и решили, что театр нам не нужен. Теперь вы можете посмотреть на эти великолепные ступени.
Ступени были каменные, обломанные, с торчащей травой. Я попытался представить, как здесь двенадцать тысяч зрителей аплодируют Эсхилу, но вместо Эсхила представил Колю, который показывает на камеру кота и кричит: «Ставь лайк!» Почему-то представилось легко.
Мы пошли дальше. Мустафа указал на остатки колонн.
— Это была агора, — сказал он. — Рыночная площадь. Здесь торговали, обсуждали новости. Потом пришли византийцы, построили здесь базилику. А потом пришли мы, — он сделал театральную паузу, — и всё снесли, чтобы построить караван-сарай. Но караван-сарай не построили, потому что передумали. Поэтому вы видите эти колонны.
— То есть, — уточнил я, — вы пришли, снесли базилику, а новый караван-сарай не построили. Просто сломали?
— Исторический процесс, — сказал Мустафа. — Так бывает.
Я посмотрел на колонны. Они выглядели так, будто их сломали вчера, хотя, по словам Мустафы, прошло больше тысячи лет. Мне стало как-то не по себе.
Лена, видя моё лицо, шепнула:
— Ты чего? Это же история. Войны, завоевания.
— Я понимаю, — сказал я. — Но почему у них каждый раз так: «Вот тут было красиво, мы пришли и всё сломали»? У нас в Кремле, например, не так.
— У нас тоже было, — сказала Лена. — Просто у нас потом отстроили.
— Вот именно! Отстроили! А здесь оставили как есть, и теперь туристы смотрят на обломки и слушают, как гид радуется, что его предки всё разнесли.
— Он не радуется, он констатирует факт.
— Он улыбается, — сказал я. — Это не констатация факта, это злорадство.
Лена отмахнулась. Мишка тем временем нашёл какую-то ящерицу и пытался её поймать, что было гораздо интереснее, чем слушать про очередные развалины.
На следующей экскурсии, в Сиде, история повторилась. Гид, уже другая женщина по имени Айше, подвела нас к античному храму Аполлона.
— Этот храм был построен во втором веке, — сказала Айше. — Потом пришли византийцы, переделали его в церковь. А потом пришли мы, — она улыбнулась, — и использовали камни для строительства мечети. А от храма остались только эти пять колонн. Но какие колонны!
Пять колонн стояли на берегу моря, красивые, с резными капителями. На фоне заката они смотрелись, конечно, эффектно. Но мысль о том, что когда-то здесь был целый храм, а теперь от него осталось пять колонн, потому что «пришли мы и использовали камни», меня не отпускала.
— Лен, — сказал я, — ты представляешь, если бы в Москве на месте храма Василия Блаженного осталось пять колонн, и экскурсовод говорил: «Пришли большевики, разобрали на стройматериалы, но вы посмотрите, какая красивая колонна осталась!»?
— Не преувеличивай, — сказала Лена. — И потом, храм Василия Блаженного стоит. И Кремль стоит. И вообще, в Москве всё стоит, а здесь — руины. Может, они просто честные: говорят как было.
— Честные? — возмутился я. — Они говорят: «Мы пришли и всё снесли» с таким видом, будто это достижение. Это как если бы я пришёл к соседу, сломал его беседку, а потом водил экскурсии и говорил: «Вот здесь стояла беседка, я её сломал, теперь вы можете любоваться щепками».
— Ты бы лучше посмотрел на море, — сказала Лена. — Море-то красивое.
Море было красивым. Но меня уже зацепило. На следующий день мы поехали в Термессос — древний город в горах. Там было красиво: амфитеатр на склоне, виды на бесконечные леса. Гид, молодой парень по имени Мерт, рассказал, что город основали племена, потом пришли римляне, потом византийцы, потом арабы, потом сельджуки, и каждый раз что-то достраивали, перестраивали, а потом приходили следующие и ломали.
— В итоге, — сказал Мерт, — город был заброшен. Теперь здесь водятся козы и туристы.
Я посмотрел на козу, которая жевала траву прямо на развалинах древнего храма, и подумал: а ведь она, наверное, тоже считает, что это её законное место. И, возможно, через тысячу лет какой-нибудь гид будет рассказывать: «Вот здесь были туристы, они пили пиво и смотрели на коз. А потом пришли мы, коз съели, а туристы разбежались. Теперь вы можете посмотреть на эти великолепные останки турпакетов».
К вечеру я был морально истощён. Мы вернулись в отель, я упал в шезлонг и уставился в небо.
— Ты чего? — спросила Лена, подсаживаясь с коктейлем.
— Я думаю, — сказал я. — Вот у нас в Москве Кремль стоит. Красная площадь. Храм Христа Спасителя, который, конечно, снесли, но потом отстроили заново. А тут — всё сломали и не отстроили. И ещё гордятся этим.
— Может, они не гордятся, — сказала Лена. — Просто у них такая история. Серега же не гордится тем, что у него на даче забор сломался.
— Но он и не водит экскурсии к сломанному забору.
— А вот если бы через тысячу лет его забор стал памятником архитектуры, то водили бы.
— Его забор не станет памятником архитектуры, — сказал я. — Он из профнастила.
Лена вздохнула и отпила коктейль.
— Слушай, — сказала она. — Ты лучше подумай о том, что в Турции сохранилось много всего. Вон, в Эфесе — библиотека Цельса стоит почти целая. А в Москве, если подумать, тоже много чего снесли. Ты же сам рассказывал про храмы, которые взрывали в тридцатые годы.
— Но отстроили, — упрямо повторил я. — А здесь не отстроили.
— Здесь другой подход. Туристы едут смотреть на древности, а не на новодел.
— То есть, — сделал я вывод, — мы платим деньги, чтобы смотреть на то, что наши предки, если бы они здесь были, скорее всего, тоже бы сломали.
— Примерно так, — сказала Лена.
Я замолчал. Наверное, в её словах была доля истины. История — это вообще процесс, в котором одни строят, другие ломают, третьи смотрят на обломки и говорят: «Какая древняя культура!» А потом приходят следующие и строят заново. И так по кругу.
Вспомнил я и наш Кремль. Стоит, красавец. И Красная площадь. И храмы. Даже когда их ломали, потом отстраивали. Может, потому что у нас другой менталитет: сломать — это полдела, главное — отстроить заново, да ещё и лучше.
Перед отлётом мы купили магнитики. Я выбрал магнит с изображением храма Аполлона в Сиде — тех самых пяти колонн на фоне моря. Лена выбрала магнит с мечетью. Мишка выбрал магнит с черепахой.
В самолёте я сидел и думал: а ведь если честно, то все эти исторические экскурсии — они про одно и то же. Везде кто-то кого-то завоёвывал, что-то ломал, что-то строил. Просто в Турции об этом говорят с улыбкой, а у нас — с пафосом. Но Кремль, конечно, круче. Потому что он стоит. И его никто не разобрал на камни для караван-сарая.
Хотя, если подумать, из его камней, наверное, тоже много чего построили. Просто потом отстроили обратно. А в Турции — нет. И в этом, наверное, главная разница: мы умеем восстанавливать, а они — показывать руины и брать за это деньги. Что, в общем, тоже бизнес.
Лена спросила:
— Ну что, понравилась тебе культурная программа?
— Понравилась, — сказал я. — Я теперь точно знаю: если что-то построить, рано или поздно придут турки и разберут это на камни. А если это что-то в Москве — то придут наши, разберут, а потом отстроят заново, и будет ещё красивее.
— Оптимистично, — сказала Лена.
— Реалистично, — ответил я. — Кремль-то стоит.
Мы прилетели в Москву. Въехали в город, и я первым делом вспомнил про Кремль. Наверняка он стоял на месте, красный, красивый, с золотыми куполами. И никто не собирался разбирать его на камни.
— Ну что, — сказала Лена, когда мы зашли в квартиру. — Соскучился по дому?
— Соскучился, — сказал я. — По дому, по дивану, по Ваське. И по Кремлю.
— По Кремлю?
— По нему тоже. Потому что он стоит. А не пять колонн на берегу моря.
Васька встретил нас у двери, потребовал еды и тут же ушёл спать. Я сел на диван, включил телевизор. Там показывали документальный фильм о Кремле. Я смотрел и думал: хорошо, когда есть что-то, что не сломали. Или сломали, но отстроили. Или не до конца сломали.
В общем, Турция — это здорово. И храм Аполлона красивый. И море. И козы в Термессосе. Но Кремль роднее. Потому что он — наш. И он не руины. И гиды не говорят с улыбкой: «Мы пришли и всё снесли».
Хотя, если подумать, может, и говорят. Просто я на такие экскурсии не хожу.
Так-то.