Квартира на первом этаже никогда не пряталась за шторами. Зинаида считала это ниже своего достоинства. Пусть все видят, как надо жить! Каждый прохожий обязан лицезреть их достаток.
Она то и дело подходила к окну, делая вид, что поправляет цветы на подоконнике. На самом деле острый взгляд буравил каждого, кто шёл мимо: «Ну как? Рассмотрел? Видишь новый гарнитур? Не какой-нибудь там, а чехословацкий!»
Посуда на полках выставлялась особым образом — чтобы с улицы были видны все коллекционные экземпляры. Обеденный стол из натурального дерева принципиально не накрывали скатертью. Вдруг кто-то захочет рассмотреть его повнимательнее?
Любой случайный взгляд в сторону их окон воспринимался ею как триумф. Вот оно — доказательство зависти! Даже если человек просто задумался, уставившись в пространство, Зинаида читала в этом немую боль нищего, который никогда не сможет позволить себе подобной роскоши.
— Смотрите, смотрите! — словно говорила она, выглядывая из-за тюля. — У вас чугуны да ухваты, а у нас вон что!
Особую гордость представляла ваза с фруктами на кухонном окне. Хурма, апельсины, гранаты — всё это ставилось под специальным наклоном, чтобы прохожие могли оценить ассортимент. Под вазу что-то подкладывали, чтобы она стояла идеально.
Соседи, конечно, смотрели. Глаза-то есть, почему не посмотреть, если показывают? Но вопрос «зачем?» оставался без ответа. Зачем выставлять жизнь напоказ, если можно просто жить и радоваться? Зинаиде этого было мало. Ей нужно было, чтобы все знали: она живёт лучше других.
Когда Светлана с семьёй переехала в этот дом в конце семидесятых, Зинаиде было уже под пятьдесят. Семья считалась зажиточной: муж, две взрослые дочери. Старшая вскоре вышла замуж и уехала, младшая тоже вышла, но быстро развелась и вернулась с маленькой дочкой.
Зина продолжала держать нос по ветру.
— Зина! — цедили сквозь зубы старожилы, которые числились в её подругах, но в душе терпеть не могли за скверный характер.
Да какие там подруги? Так, на лавочке посидеть, послушать её шипение и разойтись.
— Она наши имена до сих пор не выучила! — сокрушались женщины. — К тебе она хоть раз по имени обратилась? И ко мне нет! Строит из себя невесть что.
Светлана с семьёй жили тихо. Не выставлялись, в сплетнях не участвовали, ни с кем не ссорились. Светлана работала художником на заводе, муж — инженером, сын-десятилетка гонял в футбол, мама-пенсионерка вела хозяйство. Зина в их жизнь не вмешивалась.
Виделись редко. Зина либо сидела на скамейке, либо торчала у окна. При встречах делала вид, что не замечает Светлану. Смотрела сквозь, будто перед ней пустота. Сначала Светлана обижалась, потом поняла: это способ показать превосходство.
— Ну и пусть, — говорила она мужу. — Больно надо. Королева подъезда.
— Не обращай внимания, — соглашался муж. — Человек болен.
— Не думаю. Просто вредность высшей пробы.
— Зато остальные соседи нормальные?
Светлана невесело усмехнулась:
— Если Зину послушать, то у нас тут одни убогие собрались.
И рассказала историю, как её маме довелось час просидеть с Зиной на скамейке.
Мимо кто-то прошёл — сразу прозвище. Имена их Зина наверняка знала, жила тут много лет. Но люди не заслуживали имён. Сидела нахохленная, провожала взглядом каждого, здоровалась так, будто её заставляют.
«О, кривоногий с работы идёт», — шипела она вслед прилично одетому мужчине. Почему кривоногий — загадка. Вроде и не кривоногий совсем.
Другого величала «горбатым», третьего — «пузатым», а женщины все сплошь «пустодомки» и «курицы».
Особенно запомнилось прозвище худого соседа — «покойничек».
— Сидим, — рассказывала мать, — а она только и делает, что гадости про всех говорит. Ни одного доброго слова.
— Может, одинокая? — предположила Светлана.
— Одинокая? С таким характером она сама себя такой сделала. Кто с ней общаться будет?
Однажды соседка из другого подъезда рассказала, как стояла для Зины в очереди за молоком.
— Думала, спасибо скажет. А она взяла молоко и говорит: «Ну принесла, теперь проваливай». Я даже не знала, что ответить. Плюнула и ушла. Но ощущение, будто в душу наплевали.
— Может, день плохой? — предположила Светлана.
— У неё каждый день плохой, — вздохнула мать. — И всем вокруг она его портит.
Сына Светланы Зина тоже не обошла. Пришёл мальчик с улицы расстроенный:
— Мам, Зина говорит, у меня ботинки стоптанные. Что вы новые купить не можете, денег нет.
Светлана сдержалась. Приятного мало, конечно.
— Сынок, умный человек такое не скажет. На глупого не обращай внимания. Нормальные у тебя ботинки.
— Но она же про нас плохо!
— Пусть говорит. Мы-то знаем, что у нас всё хорошо.
Хотелось пойти и высказать всё, но здравый смысл победил.
Годы шли. Жильцы старели, дети вырастали, время менялось. Зина не менялась. За все годы Светлана ни разу с ней не пообщалась, даже словом не перекинулась. Наверное, Зина даже имён их не знала. Да и зачем ей Светлана? Сплетничать не умеет, хамить не будет.
Судьба внесла коррективы. Муж Зины заболел, ногу ампутировали, потом умер. Фрукты с окна исчезли — мужниных денег не стало. Шторы Зинаида теперь закрывала с вечера: модных штучек не прибавлялось. Польский гарнитур стоял всё тот же, а у соседей за столько лет появились кухни получше. Стенка в гостиной уже не та, ковёр на стене вышел из моды.
Младшая дочь второй раз вышла замуж и уехала, оставив бабку с внучкой-студенткой. А потом у Зины случился инсульт. Наверное, давление не выдержало смотреть на соседские окна, за которыми люди жили лучше. Откачали, скорую вовремя вызвали. Речь вернулась, а вот ноги плохо слушались.
— По дому ходит, но с трудом, — рассказывала соседка. — Несколько раз в день слышу: ш-ш-ш, ш-ш-ш — это она по стеночке ползёт. А на улицу дочки выводят, по выходным приезжают.
Сидела Зина на лавочке с дочерью, смотрела недобро на входящих. Здоровались с ней, а она нос воротила. Ещё вреднее стала.
В будни дочки нанимали сиделку — тётю Раю. Та приходила несколько раз в день, кормила, приглядывала. Вечером с учёбы приезжала внучка, сиделка уходила.
Однажды летним вечером Светлана с мужем возвращались с дачи. Участок был недалеко, любили в хорошую погоду ходить пешком. Подошли к подъезду, переговариваясь о своём, и вдруг услышали слабый голос:
— Светочка, миленькая...
Остановились, притихли. Решили — послышалось. И снова:
— Светочка, солнышко, это я...
Переглянулись, не понимая, откуда голос. Муж глянул на дерево возле подъезда.
— Кто здесь?
— Игорёк... — голос обратился к мужу. — Игорёк, дорогой, помогите...
На первом этаже у Зины окно было открыто, но света не горело. Сбоку от окна — невысокий парапет. Светлана встала на него, заглянула внутрь. В темноте на полу угадывалась лежащая фигура.
— Ау! Есть кто?
— Светочка, это Зина, — фигура пошевелилась. — Упала, голову разбила, встать не могу. Найдите тётю Раю, у неё ключи. Я вся в крови, плохо мне.
— А внучка где?
— Гуляет где-то, — еле слышно ответила она.
Светлана с мужем вызвали скорую, через знакомых нашли сиделку. Та прибежала, открыла дверь. Баба Зина, видимо, шла на кухню, оступилась и упала, ударившись головой о стол.
— Долго лежите? — спросила Светлана, прижимая полотенце к ране в ожидании врачей.
— Не помню, — прошептала та. — Пока ваши голоса не услышала. Хорошо, окно открыто было, дозвалась...
Скорая приехала быстро, помощь оказали. Обошлось.
Через несколько дней Светлана с мужем выходили из подъезда. Зина сидела на скамейке с дочками. Светлана поздоровалась и хотела пройти мимо, не надеясь на ответ. Но старуха взяла её за руку.
— Спасибо тебе, Светочка, — тихо сказала она.
Светлана улыбнулась:
— Не за что. Главное, что всё хорошо.
— И тебе спасибо, Игорёк. Вы такие хорошие люди...
Муж только кивнул — не спешил верить внезапной перемене.
— Оказывается, она наши имена знала, — позже сказала Светлана. — Я поражена.
— Ага, — усмехнулся он. — Может, после падения просто забыла свои прозвища?
Светлана рассмеялась:
— Может быть. Но, кажется, она наконец на себя со стороны посмотрела.
Зина сидела на лавочке и радовалась, что всё обошлось. Взгляд просветлел, да не каждый готов был поверить в преображение.
— А Зина-то хитрая! — шептались подруги на лавочке. — Гляди-ка: нет теперь для неё «пузатых» и «горбатых»! «Пузатый» стал Аркадием Петровичем, «горбатый» — Стёпушкой!
— Ага, а тот, кого «покойничком» величала, теперь «Коленька, сынок».
— Хитра! А что? Мало ли, вдруг опять чья-то помощь понадобится? Поняла, что не королева двора.
— Да когда она ею была? — возмутилась одна из бывших «пустодомок». — Сама себе корону напялила!
— Ладно вам, девочки, — вступилась за Зину третья. — Может, и правда человек жизнь переосмыслил. Надо верить.