Вернувшись домой, Антонина долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя это чувство — липкое, тошнотворное чувство предательства, которое преследовало ее повсюду. Анатолий заглянул в ванную, спросил, все ли в порядке. Она ответила, что да, просто смывает городскую пыль.
Ночью ей снова приснился сон. который снился уже несколько раз – одно и то же. Сад, разделенный стеной. С одной стороны — ухоженные клумбы, ровные дорожки, подстриженные кусты. С другой — дикий лес, где деревья переплетаются корнями, а цветы растут в буйном беспорядке. На границе стоял ребенок — маленький мальчик лет трех, с белокурыми волосами и веснушками на щеках. Он протягивал руки и улыбался. Глаза у него были синие-синие, как у Киры. И никакой косинки, никаких признаков болезни.
— Бабушка, — позвал он. — Бабушка, не надо. Я к маме хочу.
Антонина проснулась в холодном поту. Было три часа ночи. Рядом мирно посапывал Анатолий. Она встала, подошла к окну и долго смотрела на спящий город. Где-то там, в ординаторской перинатального центра, спала ее сестра, которая даже ночью иногда присутствовала на родах. А где-то в маленькой квартирке спала ее дочь, обнимая свой огромный живот, полный жизни.
Утром Антонина позвонила Елене.
— Лена, — сказала она тихо. — Я хочу увидеть результаты анализов. Все. С самого начала.
— Зачем? — удивилась Елена.
— Хочу понять. Просто хочу понять.
Они встретились в кабинете Елены и сестра молча кивнула, предложив Антонине присесть. Затем разложила кипу бумаг — результаты скринингов, УЗИ, амниоцентеза. Цифры, проценты, заключения. Сухие, безжалостные строки.
— Смотри, — показывала Елена. — Вот здесь первый скрининг, риск один к ста. Вот второй, риск один к пятидесяти. Вот амниоцентез, кариотип…
— Это сто процентов? — перебила Антонина. — Эти анализы дают сто процентов?
— Ничего не дает сто процентов, — вздохнула Елена. — Даже амниоцентез имеет погрешность. Малую, но имеет. Но риск очень высокий.
— А если это ошибка? — Антонина подняла глаза на сестру. — Если все эти цифры врут?
— Тоня, о чем ты? – Елена опустила очки на кончик носа и удивленно посмотрела на сестру.
— Я о том, Лена, что я собираюсь отобрать у своей дочери ребенка. Я собираюсь сделать свою дочь несчастной на всю жизнь, потому что боюсь, что она будет несчастной с больным ребенком. Ты понимаешь, какой это абсурд?
Елена смотрела на сестру и не узнавала ее. Перед ней сидела не та жесткая, уверенная женщина, которая все эти долгие месяцы требовала довести дело до конца. Перед ней сидела растерянная, испуганная мать, в глазах которой стояли слезы.
— Тоня, что с тобой?
— Я была у них вчера, — тихо сказала Антонина. — У Киры. Видела комнату, которую они приготовили. Кроватку, игрушки, распашонки. Она мою руку на живот клала, чтобы я толчки чувствовала. А я стояла и думала о том, что через несколько месяцев эта кроватка будет пустой. Что она будет приходить туда и плакать. Что она возненавидит себя, меня, всю свою жизнь. И за что? За то, что я решила, что знаю как лучше?
— Тоня… – Лена облегченно вздохнула, — Тонечка…
— Я не могу, Лена. Я не могу этого сделать. Пусть он будет каким угодно — с синдромом, без синдрома, больной, здоровый. Это ее ребенок. Ее и Виктора. Они его любят. А мы… мы кто такие, чтобы решать?
Елена молчала долго. Потом встала, подошла к окну, открыла форточку. В кабинет ворвался свежий воздух, пахнущий летом и цветущими липами.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я каждую ночь не сплю. Каждую ночь думаю о том, что мы задумали. И ненавижу себя. За то, что согласилась. За то, что боюсь тебе перечить. За то, что предаю свою профессию, свою племянницу, себя.
— Прости меня, Лена, — Антонина подошла к сестре, обняла ее за плечи. — Прости, что втянула тебя в это. Я была… я была не в себе. Я так боялась за Киру, что потеряла рассудок.
— А сейчас? — Елена повернулась. — Сейчас что?
— А сейчас я боюсь другого, — Антонина вытерла слезы. — Боюсь, что мы сделаем ошибку. И что эта ошибка убьет мою дочь хуже любой болезни.
Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели на город. За стеклом шумели липы, где-то вдалеке гудели машины, жизнь текла своим чередом.
— Что будем делать? — спросила Елена.
— Ничего, — ответила Антонина. — Ничего не будем делать. Будем просто ждать. И молиться, чтобы все было хорошо. А если нет… если нет, значит, будем любить того, кто родится. Любого. Вместе.
*****
Июль догорал жаркими закатами и душными ночами. Кира готовилась к родам — ходила на курсы, дышала по методикам, собирала сумку в роддом. Живот уже вырос до огромных размеров, и она двигалась тяжело, переваливаясь, как уточка.
— Мам, приезжай, помоги сумку собрать, — позвала она как-то. — А то я ничего не соображаю уже.
Антонина приехала. Они сидели на полу в детской, перебирали вещи — крошечные ползунки, распашонки, чепчики, носочки размером с наперсток. Кира раскладывала их по пакетам, подписывала фломастерами: "на выписку", "в родзал", "после родов".
— Мам, а ты помнишь, как я родилась? — спросила вдруг Кира.
Антонина замерла с крошечной кофточкой в руках.
— Помню, — тихо ответила она. — Очень хорошо помню.
— Расскажи.
— Ты родилась в июле, как раз в такую же жару, — начала Антонина, глядя куда-то вдаль. — Я лежала в роддоме, смотрела в потолок и думала: только бы с тобой было все хорошо. Только бы ты была здорова. А когда мне принесли тебя — маленькую, сморщенную, с синими глазищами, — я заплакала. От счастья. Потому что ты была самая красивая на свете.
— А папа? — осторожно спросила Кира. — Ты никогда не рассказывала про папу.
— Папа… — Антонина вздохнула. — Папа был просто случайностью. Красивой, но случайностью. Я никогда не жалела о нем, потому что у меня есть ты. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.
— Мам… — Кира обняла ее, прижалась щекой к плечу. — Я тебя так люблю. Ты у меня самая лучшая.
Антонина гладила дочь по голове, чувствуя, как слезы текут по щекам. И в этот момент она поняла окончательно и бесповоротно: она не сможет. Не сможет сделать то, что задумала. Пусть будет что будет.
Времени до родов оставалось совсем мало. Кира вступила в последний месяц беременности, и это было тяжелое время — отеки, одышка, бессонница. Но она не жаловалась. Только гладила свой огромный живот и шептала:
— Потерпи, маленький. Скоро уже. Скоро увидимся.
Виктор не отходил от нее ни на шаг. Он возил ее на осмотры, делал массаж ног, читал вслух книжки. Иногда они просто сидели обнявшись и молчали, слушая, как внутри Киры возится, толкается, шевелится их будущий ребенок.
Антонина приезжала к ним почти каждый день. Привозила продукты, помогала по хозяйству, сидела с Кирой, когда Виктору нужно было отлучиться. И с каждым днем все больше привязывалась к этому еще не родившемуся малышу. Она разговаривала с животом дочери, читала ему сказки, пела колыбельные, которые когда-то пела Кире.
— Ты чего это, бабушка, — смеялась Кира. — Он же еще не слышит толком.
— Слышит, — уверенно отвечала Антонина. — Все слышит. И чувствует.
*****
В первых числах сентября, когда лето уже сдавало позиции, а в воздухе запахло первым желтым листом, у Киры начались схватки. Это случилось ночью, внезапно. Виктор заметался по квартире, хватая сумки, вызывая такси, звоня теще.
— Антонина Витальевна! У Киры схватки! Мы в роддом едем!
Антонина примчалась через полчаса, нарушив все мыслимые правила дорожного движения. В приемном покое перинатального центра она застала Виктора — бледного, трясущегося, сжимающего в руках телефон.
— Ее уже увели, — выдохнул он. — Сказали ждать.
— Где Лена? — спросила Антонина. — Елена Витальевна здесь?
— Здесь, она в операционной. Сказала, что сама будет принимать.
Антонина опустилась на стул. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом маялся Виктор, то садился, то вскакивал, то подходил к окну, то возвращался. Время тянулось мучительно медленно.
Виктор сидел, сжав голову руками, и молчал. Антонина считала про себя минуты, молилась всем богам, которых знала, и тем, которых не знала. Наконец двери операционной распахнулись. На пороге стояла Елена — бледная, уставшая, с красными глазами. В руках она держала голубой сверток.
— Виктор, — позвала она. — Иди сюда. Ты первый.
Виктор вскочил, подбежал, заглянул в сверток — и вдруг осел на пол, закрыв лицо руками. Он плакал — огромный, сильный мужчина плакал навзрыд, уткнувшись в колени.
— Что? — Антонина бросилась к ним. — Что случилось? Лена, говори!
Елена повернулась к ней, и Антонина увидела ее лицо. Оно было залито слезами, но глаза — глаза сияли таким светом, какого она никогда не видела.
— Тоня, — сказала Елена тихо. — Тоня, он здоров. Абсолютно здоров. Никакого синдрома. Это была ошибка. Ошибка! Это невероятно! Ошибка возможна лишь в 0,2% случаев и это именно тот случай!
Антонина покачнулась, схватилась за стену. Перед глазами поплыло. Елена протянула ей сверток.
— Возьми. Это твой внук. Здоровый, красивый мальчик. Три восемьсот, пятьдесят три сантиметра. Десять баллов по Апгар.
Антонина взяла сверток дрожащими руками. Развернула край одеяльца. И увидела его. Маленькое сморщенное личико, припухшие губки, вздернутый носик, темный пушок на голове. Самый обычный новорожденный. Самый красивый на свете.
Он открыл глаза — огромные, синие-пресиние, точь-в-точь такие, какими когда-то смотрела на мир новорожденная Кира. И посмотрел на бабушку. Просто посмотрел, еще не понимая, не узнавая, но смотрел.
Антонина опустилась на стул, прижимая ребенка к груди, и зарыдала. Рыдала громко, навзрыд, не стесняясь ни акушеров, ни персонал, ни Виктора, который все еще сидел на полу и плакал рядом. Рыдала от счастья, от облегчения, от ужаса перед тем, что едва не совершила, и от благодарности судьбе, которая уберегла ее от этой пропасти.
— Прости, — шептала она, глядя на малыша сквозь слезы. — Прости меня, маленький. Прости, дуру старую.
Елена присела рядом, обняла сестру за плечи. Виктор поднялся, заглянул в лицо сыну, коснулся пальцем крошечной ладошки. Малыш сжал его палец и чуть заметно улыбнулся во сне.
— Егор, — прошептал Виктор. — Здравствуй, сынок. Я твой папа.
Из операционной выкатили каталку. Кира, бледная, уставшая, счастливая, лежала с закрытыми глазами. Услышав голоса, она приоткрыла их и увидела мужа, мать, тетку, склонившихся над голубым свертком.
— Покажите, — прошептала она. — Покажите мне его.
Антонина подошла, осторожно положила сверток рядом с дочерью. Кира развернула одеяльце, увидела это личико, эти глаза, эти крошечные пальчики — и заплакала. Тихо, счастливо, не веря своему счастью.
— Здравствуй, сыночек, — прошептала она. — Я так тебя ждала. Мы все так тебя ждали.
Антонина смотрела на них и чувствовала, как огромная тяжесть спадает с ее плеч. Той тяжести, с которой она жила полгода, больше не было. Была только благодарность. Бесконечная, всепоглощающая благодарность за то, что все закончилось именно так.
За окном занимался рассвет. Первый сентябрьский рассвет, золотой и прохладный. Где-то запели птицы, зашумели машины, город просыпался. А в палате перинатального центра начиналась новая жизнь.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.