- А почему люди после жирных, (но не для театра), нулевых опять вернулись в зрительные залы?
- Даже не знаю, но это очень приятно. Мы же серьезные вещи пытаемся сказать со сцены. А кругом такая веселуха: смешные кавээнщики, стендаперы. А в театре, наоборот, говорят о трудном: для чего рождается человек, как жили и живут его отец и мать, как человек взрослеет, хорошо или плохо ему среди людей, ради чего он живёт, как он состарится, а умирать как будет? В этом смысле профессия актера мессианская, проповедническая. И в ней нельзя врать, зритель враньё увидит и почувствует сразу. Поэтому очень важно, кто говорит со зрителем о важных для него вещах.
Что артист выносит на сцену? Текст? Он никому не нужен. Платье? Его можно купить в 100 раз лучше в ЦУМе. На сцену выходит человек, актер со своим характером, темпераментом, глазами, мозгами, посланием к миру. И, если он интересен, если он чувствует то же, что чувствуют сейчас зрители, люди пойдут в театр, даже если он говорит о невыразимо сложных, больных вещах. Человеку горько, и актеру горько. У вас болит – и меня тоже это гложет. И когда эта эмоция переваливается в зал, возникает тот самый энергообмен, который позволяет людям в театре почувствовать себя живыми, причастными к общественной жизни, гуманной мысли. Может быть, именно в этом секрет сегодняшних полных театральных залов.
- Вы сейчас репетируете «Лавра» по роману Евгения Водолазкина. О чем этот спектакль?
- Честно? Не знаю. Обычно, я понимаю, о чем спектакль после четвертого-пятого представления, когда происходит тот самый теплообмен со зрителями. В этом и заключается чудо театра: только зритель может до конца сложить пазл, который мы старались, выкладывали на репетициях. Мы думаем, что делаем спектакль про одно, а зритель видит немного другое, а иногда – совсем другое! Вот тут как раз и начинается диалог актеров и зрителей. Поэтому я пока не знаю, о чем будет «Лавр». Я только знаю, что делает его режиссер Юрий Печенежский, который уже сделал в нашем театре прекрасный спектакль «Матрёнин двор» по Александру Солженицыну...
- Теперь можно сказать, о чем он?
- Теперь, да. Это спектакль-вопрос зрителю, «не взял ли он неуладкой чужого в жизни»? Как он живет свою жизнь? Похож на праведника или, наоборот, на жителя той самой «деревни Тальново», который шпыняет эту бедную Матрёну…
- А вы бываете в ситуации Матрёны? Вас обижают, используют, а вы всё терпите…
- Бываю, наверное. Меня, как и Матрёну, сложно обидеть, но, в отличие от неё, если меня обидели, я это запомню. Я не злопамятная, не мстительная, но, если мне один раз сделали где-то плохо, я туда больше не пойду.
- И мстить как ваша Клара Цаханассьян из «Визита старой дамы» не будете?
- Она не совсем моя. Всё-таки её очень долго и успешно играла Вера Ивановна Тютрина со своей природой, органикой. А для меня эта роль – ввод, поэтому я долго думала, как сделать Клару своей, понятной мне. Однажды я увидела парик, абсолютно белый, неестественного цвета, как в японских аниме. Надела его и поняла, что похожа на чудовище. Клара так и говорит: «Я стала сама чудовищем». А кто же она еще, если приехала спустя много лет в родной город с гробом и потребовала, чтобы горожане убили её некогда возлюбленного, чтобы она могла похоронить его в своём мавзолее? Это даже не к психоаналитику, это к психиатру надо. Нет, я бы так не смогла… Но сыграть могу!
- То есть вы характерная актриса? Или сейчас уже нет такого амплуа?
- Да почему нет-то! Чем дольше я существую в театре, тем больше убеждаюсь, что ничего не меняется, амплуа остаются. Да, я характерная актриса, не Джульетта и не Катерина из «Грозы». Если я не романтическая героиня, зачем пытаться натянуть на себя чужое? Всё равно не налезет. Уж лучше я сыграю то, что умею.
