Автор: Жамиль Салимгареев
В этом году исполнилось 115 лет со дня рождения Назиба Жиганова. О том, почему сообщество композиторов 1940-х в штыки приняло будущего архитектора профессиональной музыкальной культуры Татарстана, как дружили Жиганов и Джалиль и кто занимается сохранением памяти о композиторе, мы поговорили с его сыном Иваном Жигановым.
«Джалиль и Жиганов не были пристрастны к алкоголю. Возможно, это не способствовало их сближению с казанской интеллигенцией»
— Иван Назибович, расскажите, как началась дружба Мусы Джалиля и Назиба Жиганова.
— Так получилось, что имена Джалиля и Жиганова связаны не только потому, что они жили в одном городе, возглавляли один композиторскую, другой писательскую организацию. Их имена связаны еще и теми вызовами, которые были связаны с развитием самого общества.
Говорят, дружба может возникнуть иногда спонтанно, а иногда – на фоне общих интересов. Мы много говорили на эту тему с Назибом Гаязовичем, он в свое время много рассказывал о Джалиле. Одной из причин их сближения было то, что в тот период (около 1939 года, – прим. Т-и) они оба подвергались достаточно сильному давлению со стороны местной творческой интеллигенции. Я не хочу сказать, что это было отрицательное давление или направленное конкретно против них, просто они были «новыми людьми» в этой достаточно консервативной среде. И среда эта должна была привыкнуть, свыкнуться с их, Джалиля и Жиганова, существованием как новых лидеров.
В тот период это их сблизило: они практически вместе написали оперу «Алтынчеч», они стали вместе работать как соавторы над крупными музыкальными формами – все это было предвестием того, что их дружба продлится многие годы. Дружили они семьями, хорошо общались, очень много спорили. Жиганов приехал из Москвы, окончив в 1938 году Московскую консерваторию, и его новое видение того, как должна развиваться татарская музыка и частично литература, было связано с тем, что большой заряд знаний он получил от московской профессуры. Москва всегда смотрела на проблемы развития национальных культур «крупными мазками», и все, что на местах казалось важным и значимым, столице казалось несколько иным.
Эти противоречия, естественно, были предметом обсуждения у местной творческой интеллигенции. Слава Богу, тогда не было гаджетов, и люди общались нормальным человеческим языком. Общения было очень много. Забавно, что на тех немногих снимках, где Жиганов сфотографирован вместе с Мусой, они сидят за чаем. Чай был застольной формой сближения. Ни тот ни другой не были пристрастны к алкоголю, и, возможно, в какой-то степени это не способствовало сближению с местной интеллигенцией.
Я сам много работал с творческими союзами и хорошо знаю их жизнь изнутри. Очень многие вопросы решаются на застольях. У творческой интеллигенции это был элемент, жизненно необходимый для нахождения общего языка. Жиганов же не пил сам (только бокал шампанского на Новый год), правда, в его ректорском кабинете всегда стояла бутылочка коньяка для гостей. И Джалиль был точно таким же. Может быть, это тоже было одной из причин, по которой они не были членами этой тусовки.
И дальше происходит… Сейчас может показаться странным, но есть определенный трагизм в имени Джалиля в судьбе Жиганова. Казалось бы, все хорошо: они дружили, перед тем как уйти на фронт, Джалиль с Жигановым обменялись по старой татарской традиции поясами, – казалось бы, ближе некуда. Но после того, как Джалиль ушел на фронт, он больше никому не был ведом ни в каком виде. Он появился вновь только в виде Моабитской тетради.
— Не был ведом даже родным?
— Конечно. Он ушел, и спустя небольшое время пришла весть о том, что он предатель. Как только он попал в плен, было сказано, что Джалиль перешел на сторону врага. С этого момента, собственно, начинается самое интересное, возможно, предмет для остросюжетного фильма. Жиганов, в отличие даже от многих близких Джалиля, абсолютно не принял информацию о его измене. Во времена Сталина это было более чем смело.
— Насколько мне известно, Жиганов был не один: Гази Кашшаф, Наки Исанбет, другие?
— Да, и в 1946 году Жиганов пишет оперу «Поэт» (позже закрепилось название «Джалиль», – прим. Т-и), которую власти не поддержали, потому что понимали, кому он ее посвятил, – своему другу. Он этого не скрывал, и это был поступок! Очень часто говорят, что Жиганов был до мозга костей коммунистом. Но когда это было необходимо, он шел вразрез с линией партии, продвигая татарскую национальную культуру. И он использовал все возможности, в том числе властные, чтобы продвигать культуру: открывал музыкальные школы, училища, консерваторию, создавал симфонический оркестр. Кто мог дать всему этому зеленый свет?
— Партия?
— Только она. Других вариантов не было. Когда он написал оперу «Поэт», ее фактически сняли с репертуара, наступил период затишья на эту тему, Джалиля продолжали считать предателем.
А потом случается фантастическое возвращение, когда бельгиец Андре Тиммерманс привозит тетрадь из Моабита. Все тут же забывают о том, что они отрекались от Джалиля, – момент судьбоносный. Вчера эта жизнь была трагедией, сегодня она стала фарсом. Люди, которые еще вчера ради сохранения своего благополучия поддерживали позицию тех, кто обвинял Джалиля в измене, сегодня Джалилю рукоплескали, гордились «дружбой», доставали совместные фотографии из ящиков…
После того как стало понятно, что приехал живой свидетель подвига Джалиля – что Муса работал в подполье, спасал сотни людей от казни, до последнего дня продолжал писать стихи (и вот они, эти стихи!), – стало понятно, что вот он, герой нашего времени!
Опера «Поэт» и была первой, пусть непризнанной, советской оперой о герое нашего времени. А дальше начинается феноменальный путь музыки и поэта. Джалилю посмертно присваивают звание Героя Советского Союза, лауреата Ленинской премии. Он стал первым татарским писателем, кто получил Ленинскую премию, пусть даже посмертно. Признание получает и опера, эта музыка действительно удивительна, а потрясающее по драматизму либретто написал Ахмед Файзи. Понимаете, ведь когда ты пишешь на заказ, чтобы заработать денег, – это одна музыка. Когда же ты пишешь о человеке, которого искренне любил и защищал, в которого верил и оказался прав, – это совершенно другая музыка. Моя супруга – композитор Ольга Юдахина – иногда говорит мне, когда мы обсуждаем содержание «заказных» материалов: «Я не могу на это писать музыку. Здесь нет души и искренности». Но в данном случае все сложилось как пазл: и музыка, и либретто, и стихи, и тема. Оперу поставили в Казани, в Большом театре в Москве, в Национальной опере в Праге – неординарные события для советской оперы того периода. Опера, так скажем, победоносно прошла по театральным площадкам страны и мира, за что ее дважды выдвигали на Ленинскую премию в области музыки. И здесь начались странности.
У Жиганова было много хорошей музыки, за которую он наверняка бы получил Ленинскую премию. Хотя бы потому, что у него было три Государственных премии (Ленинская премия была высшей формой поощрения в СССР, – прим. Т-и). Хотя бы потому, что, надо это признать, он был членом Комитета по Ленинским и Государственным премиям с членским билетом №3. И уж если там допускали до голосования как кандидатов кого-то из «своих», то они, как правило, эту премию получали – это одобрял ЦК партии. Забаллотировали его дважды из-за писем от «тружеников Татарстана».
«У меня лежит его переписка с Шостаковичем и Литинским – она никому не интересна»
— Так началась его «травля»?
— Началась она очень интересно. Было заявлено, что он вообще «не очень татарский композитор», что он пишет нетатарскую музыку.
— А чем это объяснялось?
— Тем, что он дважды женился на русских женщинах, и тем, что он назвал своего второго сына якобы в честь царя, бравшего Казань, чтобы «сделать плевок в лицо татарскому народу». Никто не хотел копаться в его биографии, поэтому мало кто знал, что отец – детдомовец и в детском доме он имел друга – Ивана Дмитриевича Павлова, с которым продружил всю жизнь. Его именем он и назвал младшего сына, а старшего сына звали Рустам – с точки зрения «национальной справедливости» все было поделено поровну.
— Сам Назиб Гаязович эти обвинения как-то комментировал?
— А что он мог сделать? Он примерно понимал, откуда растут ноги.
— И откуда?
— Как-то я давал интервью в начале 2000-х относительно тех событий, и корреспондент меня спросил, была ли это «патриотически настроенная часть интеллигенции»? Я сказал – слово «патриотически» в данном случае не используйте. На мой взгляд, это была «непатриотически настроенная неинтеллигенция». Назвать музыку Жиганова «нетатарской» могли только люди, которые совершенно ничего не понимают в музыке. Либо те, кто поставил перед собой совершенно конкретную цель – оболгать и лишить. И у них это получилось. Много было и завистников, и недоброжелателей… Слишком ярким и неординарным был отец человеком. Тогда партия очень прислушивалась к «сигналам с мест», и когда пришел ворох организованной корреспонденции в адрес комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР, ее (Ленинскую премию, – прим. Т-и) «притормозили». Но Москва выдвинула оперу «Джалиль» во второй раз. И история повторилась…
Мы много говорили на эту тему дома: если бы его выдвинули за цикл симфоний, как это часто бывало с другими композиторами, может быть, и не случилась бы такая история, но именно «Джалиль» стал краеугольным камнем противостояния с теми, с кем отец истово боролся всю свою жизнь. Но, в общем, я считаю, что как творец он все равно победил. Кто бы что ни говорил, но мы с вами живем в XXI веке и в марте 2026 года идем слушать эту оперу на казанской сцене – музыка живет. В День защитника Отечества оперу показал телеканал «Культура».
— Как ваш отец реагировал на эти действия?
— Для него это было не то чтобы разочарование, но, конечно, это был удар по самолюбию. Он переживал. Когда ты живешь в четко выстроенной структуре государственных оценок и статусов и тебя публично выдвигают, но так же публично не утверждают – конечно, это было неприятно.
Но музыка к «Джалилю» его не отпускала. В середине 1980-х в его творческой жизни активно проявляется Фуат Шакирович Мансуров, замечательный дирижер, с которым Назиб Гаязович очень дружил. Он [Мансуров] предложил сделать концертную редакцию «Джалиля» – тогда это было модно, – и они начали работать. В отличие от Жиганова Мансуров был человеком гораздо более гибким в отношении политических течений, поэтому начал предлагать ему купюры (сокращения, – прим. Т-и). В одном из стихотворений Джалиль задается вопросом, как Германия, «страна Гейне и Гете», стала фашистской. Мансуров говорил, что такие стихи не нужны: «Сейчас это немодно, идет разрядка». Отец бился с ним за каждую строчку, но уже тогда чувствовал себя не очень хорошо, и Фуат Шакирович сделал купюры, руководствуясь тем, что нужна компактная концертная редакция.
2 июня 1988 года Жиганов едет с концертной редакцией «Джалиля» в Уфу и умирает сразу после концерта. Сразу. Последним услышанным произведением в его жизни стал «Джалиль». Он не отступился от внутреннего ощущения, что «Джалиль» – это вершина его музыкального творчества.
Ну а дальше судьба в разных своих ипостасях повторялась. Наш загородный дом в Боровом Матюшино отдали семье Джалиля, у нас прекрасные отношения с его дочерью Чулпан Залиловой, и в общем я горжусь тем, что она в своем почтенном возрасте настолько деятельна, дай Бог нам всем так. Мы виделись с ней совсем недавно в Москве на программе, которую Альфия Заппарова там готовила с коллегами из Казанской консерватории.
Так получилось, что творческая судьба этих людей началась в Казани в довоенный период с совместного яркого детища «Алтынчеч». Эта опера звездой пролетела через их жизнь. Джалиль ушел на фронт и погиб, отец бился за его имя, воздвиг ему «музыкальный памятник» и закончил свою жизнь после премьеры «Джалиля».
Сейчас я пытаюсь издать письма отца, дневники, у меня сохранилось очень много материалов. Очень грустно, что музей Республики Татарстан не проявляет ни малейшего интереса к его наследию.
— Вы говорите о Национальном музее?
— Да, о нем. Для меня это нонсенс. Я дружу со многими музыковедами и композиторами из разных республик, у меня супруга из Киргизии, и мы часто говорим, как люди ценят эпистолярное наследие своих творцов. У меня тысячи писем Назиба Гаязовича, весь его нотный материал, черновики. Дело закончилось тем, что я договорился с Национальным музеем музыки в Москве, его директором Михаилом Брызгаловым: нотное наследие они заберут себе, и только потому, что интереса нет ни у Национального музея Татарстана, ни у музея-квартиры [Жиганова]. Письма с 1948 по 1988 год, переписка с Шостаковичем, Литинским – с кем только нет! У меня лежат оригиналы, и они никому не интересны.
«Много лет мы отказывались от одних имен, всячески их клеймили, а сейчас стоят памятники им позади оперного театра»
— Если с 1948 года, значит, переписок с Джалилем нет. Есть ли среди этих материалов что-то, что связано с именем поэта?
— Есть только дневниковые записи, в них много воспоминаний о нем.
— Какого они периода?
— До года смерти отца.
— В более ранних интервью вы говорили, что не готовы работать с дневниками Назиба Гаязовича.
— Это очень большая работа. Чем больше я в них погружался, тем больше понимал, насколько дневниковые оценки Жиганова событий и лиц жестче его публичных высказываний. Я понимал, что если опубликую их, то навлеку и на себя, и на его имя такую волну негатива, что не разгрести.
— Сейчас вы готовы это сделать?
— Сейчас я этим занимаюсь, просто делаю купюры в тех местах, для которых, как мне кажется, время еще не пришло. Материалы о периоде становления консерватории, оперного театра, Союза композиторов Татарстана, об открытии музыкальных школ, взращивании новых композиторов, о появлении композиторских четвергов в Союзе композиторов и спорах, которые там проходили, – они совершенно удивительны, читаю как захватывающий детектив.
Но, в конце концов, я ведь тоже не вечен, правда? Сколько его, Жиганова, современников ушло, кто мог элементарно ответить на ряд вопросов. Если подходить академически, нужно делать сноски по поводу каждого события, каждой фамилии и даты. Чем дальше мы уходим по дорожке времени, тем меньше людей могут дать подлинное толкование тех событий. Толкование толкователей – это уже легенды, и таких легенд выше крыши, их плодят все кому не лень.
Однажды в журнале «Казань» – мною глубоко уважаемом, регулярно его читаю – я прочел воспоминания о Жиганове одной дамы, о том, как мы (будто бы!) однажды собирали подснежники и продали их Жиганову. Он увидел подснежники и сказал: «Дайте я их у вас куплю». У меня ничего такого в памяти нет, деменция меня не затронула, и я спросил у автора той статьи – а когда это было? И где. Мне ответили, что не было. Тогда зачем же это было писать? «Ну, сейчас время такое, кто первый соврал».
И такое часто проскальзывает в публикациях. Я все понимаю, «вторая древнейшая» [профессия], но ответственность журналиста чрезвычайно высока, потому что через средства массовой информации мы формируем понимание следующими поколениями того, что с нами происходило. Недостоверная информация, вывернутая и искаженная, может привести к абсолютно неверному толкованию истории. Мы очень часто видим, как это происходит, и то же самое делала советская пропаганда. Много лет мы отказывались от одних имен, всячески их клеймили, а сейчас этим именам ставят памятники позади оперного театра. Значит, кто был тогда неправ?
— Журналистика и сейчас остается инструментом.
— Да, и это мощнейший инструмент формирования сознания. Сегодня в новом здании театра Камала представят оперу «Джалиль», и это большой подарок для меня и всех татар. Я понимаю, что сегодня рычаги власти очень вертикальные, но буквально вчера, поздравляя Рустама Нургалиевича Минниханова с днем рождения на своей страничке во «ВКонтакте», я искренне поблагодарил его за поддержку культуры. То, что он ее поддерживает, это совершенно очевидно. Меня всегда приглашают на Дни культуры Республики Татарстан в Москве, и я вижу, с какой любовью там выступают татарстанские артисты, какие безумные деньги в это вкладываются, с каким удовольствием выступает Раис республики перед московской публикой. Я понимаю, что искусство сегодня существует все-таки благодаря, а не вопреки, и это важно. Хотя есть подводные течения и интриги, но в искусстве и культуре они всегда были, есть и будут. Кто-то ближе к первым лицам, кто-то дальше, но есть единая политика, и это радует.
— Чтобы закрыть тему с дневниками, хочу уточнить: нотный материал уйдет в московский музей, а письма вы собираетесь публиковать книгой?
— Да. И я вам скажу, что я человек совершенно объективный. Я понимаю, что в жизни моего отца до моей мамы был другой человек. Серафима Алексеевна, мама моей замечательной старшей сестры Светланы, которую я очень любил, с которой мы очень дружили, которая заведовала кафедрой оперной подготовки в Казанской консерватории. У меня не было ни секунды сомнений в том, нужно ли публиковать переписку отца с Серафимой Алексеевной. Я это сделал на свои деньги, издал тираж в тысячу экземпляров. Мы со Светой работали над книгой около двух с половиной лет. Она [книга] сейчас – раритет.
— Когда она вышла?
— В 1996 году. Письма охватывают интересный период с 1936 по 1948 год, 12 лет. Жиганов оканчивает Московскую консерваторию, едет в Казань, где его принимают в штыки. Но он смотрит на это как молодой боец, выдерживает все наскоки и нападки. Тогда он их чувствовал не так сильно, как потом, много лет спустя. Это был период созидания, открытия консерватории – важнейшая часть истории музыки. Да, это была не моя мама, но как об этом не писать?
Сегодня я с удивлением смотрю, что материалов, которые касались бы его деятельности после 1948 года, музей-квартира практически не публикует. Все это ушло куда-то в небытие, а это были 40 лет интенсивнейшей работы. Тогда были написаны основные симфонии, симфония «Сабантуй», симфоническая поэма «Кырлай», куча романсов, с Натаном Григорьевичем Рахлиным был создан симфонический оркестр – чего только не было! Но музеям эта тема неинтересна.
— На самом деле, мне все сложнее в это поверить. Может быть, есть какие-то другие причины?
— Мне о них неизвестно. Я ведь абсолютно публичный человек. Я предлагаю это консерватории, музею, разумным средствам массовой информации – приезжайте, читайте, я все покажу. Значит, пока не пришло время, пока будем слушать музыку.
— Когда вы планируете закончить работу над сборником писем?
— Знаете, с какого-то периода я перестал заниматься планированием. Когда я все это только начинал, мне казалось, что это очень просто, а сейчас я погрузился в обилие имен, внутренних противоречий, которое нужно привести в единое литературное пространство, чтобы неподготовленный читатель воспринял это как академический труд. А значит, все возникающие у читателя вопросы должны быть мною сняты.
Интернет нам в помощь, он очень помогает, но иногда так дурит голову, что получаешь информацию об одном событии в трех-четырех интерпретациях. И уже нет людей, которые могли бы рассказать, как было на самом деле. Приходится искать первоисточники, читать диссертации и курсовые работы. Да простят меня консерваторцы, но, на мой взгляд, в самой консерватории очень мало работ, связанных с изучением творчества Жиганова.
— Возможно, со стороны музыковедов были интенции, но им не хватает материалов?
— Еще раз говорю, для меня это непонятно. Я теряюсь в догадках. Единственное, что меня безусловно радует, – это то, что музыка звучит. Она за себя все равно все скажет.