Девочка. Скоро будет одиннадцать лет. В детском доме она провела четыре года, попала туда из кровной семьи. Со здоровьем почти все в порядке. Мы уже знакомы – встречались в детском доме раньше.
Забрали ее утром. Дорога до дома занимает около трех часов. День будний, но я взял отпуск за свой счет на неделю, супруга будет дома постоянно. Ребенку разрешили взять с собой любимые вещи и игрушки из детского дома.
Мы купили одежду – похожую на ту, в которой она ходила там. Еду приготовили такую же, какой кормили в детском доме. И компот из сухофруктов.
Я в спокойствии. Ну почти. Боюсь, что ребенок испугается чего-то в новом доме, в новой для нее квартире. Поэтому мы заранее сняли видео квартиры, чтобы показать и рассказать, где что находится. У девочки будет своя комната и своя кровать.
Заранее уточнили у воспитателя про еду. Что любит, что ест без капризов, чем кормят обычно. Узнал про компот из сухофруктов – его там варят часто, и девочка пьет его спокойно. Значит, дома будет то же самое.
Мы купили одежду. Обычную, мягкую, без лишних рисунков и надписей. Такую, чтобы не отличалась от той, что носят в группе. Чтобы в первый день не чувствовать себя чужой в новом наряде.
Я взял телефон и прошелся по квартире. Снял коридор, кухню, ванную, туалет. Подробно – ее комнату. Показал кровать, стол, шкаф, полку для игрушек. Сказал на видео, что ночник будет гореть всю ночь. И в туалете тоже есть выключатель для приглушенной лампочки, чтобы ночью свет глаза не резал. Это видео должно было стать ниточкой. Чтобы, переступив порог, она уже немного знала это место.
Мы договорились с супругой: в первый день никаких сюрпризов, никаких гостей, никакой праздничной суеты.
Только мы, она и тишина.
Еда на плите.
Ночник включен.
И вот он, первый день.
Наступил.
Пока ехали в детский дом, я поймал себя на том, что в сотый раз проверяю в уме: надо было купить куклу или другую игрушку. Глупость, конечно. На курсах будущих приемных родителей учили – первый день не про подарки, это может навредить, создать лишнее напряжение. Но мысль липла. Казалось, что встреча должна быть отмечена чем-то вещественным. Но ее заяц намного важнее.
Утро было солнечным. Машина нагрелась за те полчаса, что стояла у подъезда, и внутри пахло чисто, по-летнему: через открытые окна машина наполнилась запахом свежескошенной травы. Запах был спокойный, не чужой. Я подумал, что это хорошо. Никакой резкой химии, никаких ароматизаторов. Просто машина, свет и дорога.
В детском доме нас уже ждали. Девочка стояла в холле с небольшим пакетом в руках – там, наверное, были те самые любимые вещи. Она смотрела на нас и не улыбалась. Просто смотрела. Когда мы подошли, она переступила с ноги на ногу. Пакет переложила из правой руки в левую и снова в правую.
Стою. Держу пакет. Там зайка. Его мама покупала, когда я маленькая была. Совсем маленькая. Я тогда еще в кроватку с ним ложилась. Мама смеялась, говорила: «Вы с зайцем как два друга, даже носы у вас одинаковые – курносые». Мама. Интересно, она знает, что меня сегодня забирают? Наверное, нет. Или ей все равно. Воспитательница сказала: «У тебя теперь будут новые папа и мама». Новые. А старые – они что, старые? Как старые тапки? Нет. Они просто там. Где-то. Мама, папа... вы меня еще помните? Я вас помню. Мама, у тебя были теплые руки. А папа пах бензином, когда с работы приходил. Я не забыла. А вы?
Мы с женой присели, поздоровались. Спросили, готова ли она. Она кивнула. Мы попрощались с воспитателем, вышли на улицу, сели в машину.
Они присели. Чтобы быть ниже меня. Воспитательница так делала, когда ругала. А эти – не ругают. Улыбаются. Спросили, готова ли я. А разве меня кто-то спрашивал, готова ли я четыре года назад, когда забирали из дома? Тогда тоже сказали: «Поедешь в новое место». Я и поехала. А теперь опять новое. Готова ли я. Не знаю. Киваю. Так легче.
В машине я обернулся и сказал:
– Мы тут сняли для тебя видео. Хочешь посмотреть, куда мы поедем?
Она кивнула. Я дал ей телефон.
Она смотрела молча, не отрываясь. Я заметил в зеркало заднего вида – когда на экране пошли кадры квартиры, она чуть прикусила губу. Сосредоточенно так, будто сдавала экзамен. Когда на экране появилась комната с кроватью, она замерла на секунду и спросила тихо:
– Это моя будет?
– Твоя, – ответил я. Она кивнула и продолжила смотреть.
Видео. Говорят, это мой новый дом. Странно говорить «мой» про то, что ни разу не видела. У меня никогда не было «моего». В детдоме всё общее: кровати общие, игрушки общие, даже зубная паста общая. А тут говорят – твоя комната. Смотрю. Коридор, кухня, какая-то дверь. А это что? Комната. Кровать, стол, полка. На полке даже книжки стоят. Для меня? Спрашиваю: «Это моя будет?» Голос дрогнул. А вдруг скажут: «нет, это для гостей»? Или «это собачья лежанка, а ты будешь в коридоре спать»? Сказали: «Твоя». Наверное, врут. Но хочется верить. Очень хочется.
Два часа дороги прошли почти в тишине. Мы не лезли с разговорами, не расспрашивали, не пытались развлечь. Иногда супруга оборачивалась и спрашивала, не хочет ли она пить. Девочка качала головой и снова смотрела в окно. Где-то за городом опять косили траву – ветер донес этот запах, и салон снова наполнился им. Летний, спокойный, ничейный. Хороший запах для дороги домой.
В машине пахнет травой. Как летом, когда мы с мамой ходили в парк. Мама любила траву. Садилась прямо на нее, не боялась, что испачкается. Срывала травинку и жевала. Говорила: «Это витамины»… Потом папа ушел. Сначала перестал пахнуть бензином, а потом и вовсе исчез. А мама... мама тоже ушла. Трава есть, а их нет.
Когда подъехали к дому, я сказал:
– Ну вот, приехали. Сейчас увидишь всё по-настоящему.
Мы зашли в подъезд, поднялись на лифте. Жена открыла дверь. Девочка переступила порог и остановилась в коридоре. Осмотрелась. Супруга сказала:
– Проходи. Тут недалеко.
Она прошла несколько шагов и остановилась снова.
Сказали: «Сейчас увидишь всё по-настоящему». Страшно. Вдруг там темно и холодно? Вдруг там пахнет чужими людьми, которые меня не любят? Вдруг они меня запрут в комнате и не выпустят? Воспитательница говорила, что хорошие семьи бывают. Что некоторые дети остаются навсегда. Но я видела, как некоторых возвращали. Через месяц, через два. Привозили обратно и говорили: «не сошлись характером». А характер у меня есть. Я знаю. Я вредная бываю, и упрямая, и могу молчать три дня, если обижусь. Вдруг не сойдемся? И меня тоже вернут? Что тогда? Заяц обрадуется, он детдом любит. А я – нет.
– Помнишь видео? – спросил я. – Покажешь нам, где твоя комната?
Она кивнула и пошла по коридору. Открыла одну дверь – туалет. Закрыла. Открыла следующую – свою. Зашла внутрь.
Захожу. Останавливаюсь. Смотрю. Похоже на видео. Даже очень похоже. Коридор такой же, свет такой же, даже запах... пахнет чуть-чуть чем-то сладким. Значит, не обманули. Это уже хорошо. Женщина говорит: «Проходи». Иду. Боюсь дышать. Вдруг я испорчу воздух? Вдруг здесь нельзя дышать громко?
Просят показать, где моя комната. Я помню видео. Вот дверь. Открываю – туалет. Не угадала. Глупая. Стыдно, аж щеки горят. Открываю другую – она. Точно, как на видео. Кровать, стол, полка. И книжки на полке. Моя. Правда моя? Можно потрогать?
Мы остались в коридоре. Я спросил:
– Можно войти?
Она обернулась и кивнула.
Мы зашли. Стояли у двери, не подходя близко. Она подошла к кровати, потрогала покрывало. Потом подошла к полке, где уже лежали книжки, и поставила рядом с ними своего зайца, которого привезла в пакете. Аккуратно поставила, поправила. Она отодвинула книги в сторону, будто расчищая место.
Спрашивают, можно войти. Странно. Это же их дом, зачем спрашивать? Но спрашивают. Как будто я тут хозяйка. Смешно. Киваю. Подхожу к кровати, трогаю. Мягко. Чисто.
Достаю зайца. Он немного помялся в пакете, но ничего. Ставлю на полку. Рядом книги. Книги чужие, новые, пахнут типографской краской. Они, наверное, для меня купили. Думали, я люблю читать. А я люблю. Но заяц – мой. И он самый главный. Самый любимый. Он со мной с той жизни, где была мама. Отодвигаю книги. Пусть заяц будет отдельно. Ему нужно место.
– Тут еще одежда, – сказала супруга и показала на стул. – Твоя домашняя. Если захочешь переодеться – переодевайся. Если нет – ходи в своей.
Девочка посмотрела на одежду, потрогала, но переодеваться не стала. Просто постояла рядом.
Показывают одежду. Лежит стопочкой на стуле, аккуратно так. Трогаю. Мягкая, как наша, в группе. Даже мягче. Не дурацкая, с рюшами и бантами. Нормальная. Как у всех. Но переодеваться не буду. Сначала посмотрю, что дальше будет. Вдруг придется быстро убегать? Если что-то пойдет не так, если они передумают, если увидят, какая я на самом деле... В своей одежде привычнее. В ней спокойней.
Потом мы показали ей туалет и ванную. Я показал выключатель приглушенного света. Она кивнула, а потом спросила, глядя в пол:
– А вода здесь всегда горячая? Или как в детдоме – сначала холодная идет?
Я растерялся на секунду. Не ожидал такого вопроса. Сказал:
– Всегда горячая, можешь не бояться.
Она снова кивнула.
Показывают выключатель, ночник. Тут все по-другому, не как в детдоме. А вдруг вода тоже по-другому? Спрашиваю про горячую воду и смотрю в пол, потому что страшно. В детдоме всегда сначала холодная идет, пока нагреется. Руки мерзнут, зубы стучат, пока дождешься. Терпишь, потому что надо. А здесь? Сказали: всегда горячая. Не надо ждать. Не надо терпеть. Может, и правда не надо будет терпеть? Может, здесь вообще ничего терпеть не надо?
Супруга накрыла на стол. Поставила тарелку с супом, макароны, компот в высоком стакане. Мы сели. Девочка села с нами.
– Ешь, – сказал я. – Если не хочешь – пей компот. Он такой же, как в детском доме, я специально узнавал.
Она взяла ложку. Посмотрела на нас. Мы начали есть сами, не глядя на нее. Через минуту она тоже начала есть.
Ложка звякнула о тарелку – и этот звук показался слишком громким в тишине. Все сделали вид, что ничего не произошло. Я краем глаза смотрел в планшет, но не видел ни чего. На самом деле следил за ее ложкой. Один глоток, второй. Ест. Слава богу, ест!
Суп, макароны, компот. Как в столовой. Даже компот такой же, из сухофруктов, с плавающими грушами. Сказали, специально узнавали у воспитательницы. Значит, думали обо мне. Старались. Чтобы мне не было страшно. Приятно, аж в животе теплеет. Но ем молча. Смотрю в тарелку и считаю макаронины. Раз, два, три... Они тоже молчат. Не смотрят на меня, не сверлят глазами. Едят себе, ложками звякают. Хорошо. Не давят. Можно просто есть.
Громко получилось. Ложка об тарелку – бамц! Испугалась. Замерла. Сейчас начнется: «Не стучи, будь аккуратней, что за манеры». Но никто не обернулся. Вообще никто. Как будто так и надо. Как будто я имею право звякнуть. Можно есть, и за это не ругают. Можно звякнуть, и не стыдно. Можно быть... собой?
После обеда она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Мы с супругой остались на кухне. Не переглядывались, не шептались. Просто занимались своими делами. Я читал, супруга смотрела что-то в телефоне.
Мы сидели на кухне и молчали. Но это было не то молчание, когда не о чем говорить. Это было молчание, когда боишься спугнуть.
Ушла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать, поджала ноги. Заяц на полке смотрит на меня своими пуговичными глазами. Тихо. Никто не орет, не бегает по коридору, не требует игрушки отдать. Странно. Непривычно. Даже уши заложило от этой тишины. Но вроде не страшно. Вроде даже хорошо. Посижу, подожду. Посмотрим, что вечером будет. Может, они просто ждут, пока я уйду, чтобы обсудить, какая я плохая? Нет, тогда бы шептались. А они молчат. Просто молчат. Как будто я своя.
Вечером подошел к двери, постучал, она ответила, вошел, зажег ночник в ее комнате.
– Мы спать. Если что – кричи. Если страшно – приходи. Мы рядом.
Донеслось тихое:
– Хорошо.
Постучали. Я сказала: «да». Вошел, зажег ночник. Не включал верхний свет, не ослепил. Просто зажег маленькую лампочку, и она засветилась, как светлячок. Сказал: «Мы спать. Если что – кричи. Если страшно – приходи. Мы рядом». Не лез с поцелуями и обниманиями. Сказал и ушел. Дверь оставил чуть приоткрытой, чтобы свет из коридора тоже падал.
Хорошо. Я не люблю, когда лезут. Когда чужие люди трогают, обнимают, как будто я плюшевая. А тут – не лезут. Но если страшно – можно прийти. Разрешили. Наверное, не врут. Наверное, правда можно.
Не спала. Долго. Смотрела на ночник. Он похож на луну, которая светит в окно, только луна далеко, а этот рядом. Думала о маме. Она бы сейчас, наверное, сидела рядом, гладила по голове и пела ту самую песню, про серенького козлика. Но ее нет. Есть ночник. И дверь, за которой они. Чужие дядя и тетя, которые сказали, что можно прийти, если страшно. Не пошла. Сама справилась. Но знала, что можно. Это, как если бы у тебя был спасательный круг, ты в воду лезешь, но он висит рядом, и ты не боишься утонуть.
Ночью никто не пришел. Утром я встал, пошел на кухню, хотел выпить кофе… Девочка уже сидела за столом. В той самой одежде, которую мы купили. Перед ней стоял кувшин с компотом.
– Доброе утро, – сказал я.
– Доброе утро, – ответила она.
Встала рано. Очень хотела пить. Солнце уже светит в окно, пылинки танцуют. Нашла кувшин с компотом в холодильнике. Тяжелый, чуть не уронила.
Налила в стакан.
Компот холодный, вкусный, груша на дне. Села за стол. Сижу, пью, смотрю в окно. Там птичка на ветке качается.
Заходит он. Лохматый со сна, трет глаза. Увидел меня, не удивился. Сказал: «Доброе утро». Просто так. Как будто я всегда тут сидела. Как будто я своя.
Я ответила. И все. Никаких вопросов: как спала, что снилось, не боялась ли.
Просто утро.
Просто мы.
Просто рядом.
Я, наверное, тут останусь.
Пока не прогонят.
Николай Катаев