ГЛАВА 3. ВСТРЕЧА У ДВОРЦА
Двуколка подкатила к главному входу Богородицкого дворца под пение жаворонков, которые, казалось, не подозревали о печальном событии. Липы в парке шелестели листвой на лёгком ветерке, а где-то вдалеке кукушка отсчитывала время — то самое время, которого у графа больше не было.
Павел Андреевич расплатился со Степаном и остановился у крыльца, поражённый увиденным. Ещё год назад, когда он приезжал сюда по судебным делам, дворец выглядел довольно обшарпанно — краска облупилась, штукатурка кое-где осыпалась, парк местами зарос. А теперь… Стены были свежевыкрашены в нежно-жёлтый цвет, парк ухожен, всё сияло новизной. «Зачем граф затеял такой ремонт? — подумал Павел. — Не к похоронам же готовился…» Но вот так получилось.
На крыльце стояла женщина в чёрном платье — Анна Владимировна Бобринская, вдова графа. Даже в горе она сохраняла то благородное достоинство, которое выдавало аристократку. Рядом с ней Павел Андреевич увидел две знакомые фигуры, и глазам своим не поверил.
По ступенькам, как и при каждом его приезде в детстве, сновали Петро и Гришка. Они заметно пополнели — видно, дворцовая кухня их не обижала, были одеты в ливреи с гербом Бобринских, но в их движениях всё ещё чувствовалась та же суетливая энергия.
— Батюшки! — воскликнул Петро, первым заметив Павла Андреевича и чуть не уронив венок. — Да это же…
— Павел Андреевич! — подхватил Гришка, бросив свою ленту. — Вот так встреча! А мы думали, вы только через месяц приедете!
Они бросились к нему, и на мгновение показалось, что это обычный визит в родные места. Только обстоятельства встречи были печальными.
— Здравствуйте, Петро, Гришка, — сказал Павел, пожимая им руки. — Жаль, что встретились по такому поводу…
Анна Владимировна подошла ближе. Даже сквозь слёзы в её голубых глазах читалась та же аристократическая грация.
— Вы друг семьи? — спросила она тихо.
— Павел Андреевич Болотов, — представился он, снимая шляпу. — Сын Андрея Тимофеевича, бывшего управляющего имением…
Анна Владимировна Была убита горем, но в её глазах мелькнуло живое узнавание:
— Болотов... Конечно! Алексей... — она вытерла текущие по щекам слезы. — всегда искренне радовался вашему визиту.
А вы знаете, уважаемый читатель, что значило это «искренне радовался»? Нет? Тогда терпение — всё откроется в своё время. Пока же скажу только: не всякая дружба требует огласки.
— Примите мои глубочайшие соболезнования, Анна Владимировна. Граф был… человеком редкой души и ума.
— Спасибо, — тихо ответила она. — Вы успеете на отпевание. Скоро выносить будут.
Петро и Гришка переминались рядом. Павел заметил, что они постарели с момента его последнего визита, но в их глазах всё ещё светилась та же лукавинка и преданность.
— Как же вы теперь? — спросил он.
— Куда нам деваться-то! — вздохнул Петро, театрально всплеснув руками. — Граф нас, можно сказать, на своих руках вынянчил. С Петербурга сюда привёз, сказал: «Будете при мне, как в семье».
— Вся жизнь тут прошла! — добавил Гришка, кивая на дворец. — И ведь как быстро… То ли дело раньше, при вашем батюшке, — приключений было! Сады разбивали, каналы рыли, статуи ставили… А потом — хозяйство, порядки, тишина.
— Не жалуйтесь, — мягко, но с оттенком укора сказала Анна Владимировна. — Алексей Григорьевич вас действительно любил как родных. Вы были частью этого дома.
— Павел Андреевич, — обратилась она к нему, — а вы надолго в Богородицк?
— Не знаю… Приехал по печальному делу. Елена Афанасьевна, знахарка из Жданки, умирает…
Анна Владимировна перекрестилась, и на её лице отразилась искренняя печаль:
— Добрая и странная женщина. Алексей Григорьевич её очень уважал и… побаивался, пожалуй. Говорил, у неё дар настоящий и знание старое.
— Позвольте мне проводить Алексея Григорьевича в последний путь. Я помню его ещё… совсем другим. И многим ему обязан.
Она кивнула, вытирая слёзы платком:
— Конечно. Он бы этого хотел. Он всегда тепло отзывался о вашей семье.
— Павел Андреевич, — сказал Петро, понизив голос, — а вы к батюшке вашему заедете потом? В Дворяниново? Он всё спрашивает про вас, когда мы туда по делам графским ездим.
— Вы к отцу ездите? — удивился Павел.
— А как же! — оживился Гришка. — Граф же его сады обожал. Посылал нас то за яблоками новыми, то за советом по поводу роз. Андрей Тимофеевич такие сорта вывел — загляденье! «Богородицкая краса» один называется, «Болотовское» другой…
Анна Владимировна слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько тоски и нежности:
— Алексей Григорьевич очень гордился этой дружбой и этими садами. Говорил, что ваш отец — не просто садовод, а философ и художник в одном лице. Что он вложил в эту землю часть своей души.
Павел Андреевич смотрел на Анну Владимировну, и в его памяти всплыл совсем другой образ — не вдовы, а молодой, сияющей хозяйки, появившейся здесь много лет назад…
***
Это было в 1797 году. Граф Алексей Григорьевич, уже немолодой, но полный сил, привёз в Богородицк свою жену. Павел, тогда ещё юноша, гостил у отца. Он помнил, как карета подкатила к дворцу ранним утром, когда роса ещё блестела на паутинках в парке его отца. Первым вышел граф — статный, с сединой у висков, но с молодым, живым взглядом. А за ним…
Из кареты вышла Анна Владимировна, урождённая баронесса Унгерн-Штернберг. Она была в самом расцвете красоты — высокая, светловолосая, с невероятно грациозной осанкой и спокойными голубыми глазами, которые с интересом оглядывали новое имение.
Павел стоял как заворожённый, а его отец, Андрей Тимофеевич, стоявший рядом, почему-то не разделил всеобщего оживления. Он поклонился новым хозяевам, коротко и чётко доложил о состоянии парка и хозяйства, а потом, вернувшись в свою сторожку, засобирался.
— Батюшка, что с вами? — удивился тогда Павел. — Разве вы не рады? Молодые хозяева, всё обновляется…
— Ничего, сынок, — буркнул Андрей Тимофеевич, укладывая книги в сундук. — Просто моё дело здесь сделано. Парк вырос, сады плодоносят. Теперь им нужен молодой садовник, а не старый зануда. Да и пора мне в Дворяниново, на покой. Там тихо, спокойно… и вопросы лишние задавать не будут.
Он говорил это как-то странно, будто знал что-то, чего не знали другие. И был прав старик! С приездом молодых хозяев действительно многое изменилось. Но самое интересное, самое важное для Павла открылось позже, во время одной из редких, но доверительных бесед с самим графом.
Граф Алексей Григорьевич как-то пригласил его в свой кабинет — комнату, полную книг, карт и странных механических приборов. Они сидели у камина, и граф, медленно поворачивая в руках хрустальный бокал, рассказал историю, от которой у Павла перехватило дыхание.
— Знаете, Павел Андреевич, — говорил граф, глядя на пламя, — я долго жил, не понимая, кто я такой на самом деле. Воспитывали меня хорошо, в достатке, но как-то… отстранённо. И лишь в четырнадцать лет мне открыли правду.
— Правду? — переспросил Павел.
— Да. Мне сказали, что моя мать — императрица Екатерина Алексеевна. А отец… — граф сделал паузу, — отец — Григорий Григорьевич Орлов.
Павел онемел. Он, конечно, слышал слухи, но чтобы так прямо…
— Граф Орлов сам приехал ко мне, — продолжал Алексей Григорьевич. — Высокий, грозный, с орлиным взглядом. Сказал: «Алёша, ты уже большой, пора тебе правду знать». И рассказал. Сказал, что мать любит меня, но не может показать этого миру. Что моя судьба — жить тихо, скромно, но достойно. Ничего не требовать, но и не стыдиться. «Будь честен и добр. Это единственное, чего от тебя ждут», — сказал он мне тогда.
— И вы выполнили этот завет? — спросил Павел.
— Старался, — кивнул граф. — Жил просто, занимался хозяйством, старался приносить пользу тем, кто рядом. И знаете, я нашёл в этом счастье. Большее, пожалуй, чем если бы носился по придворным интригам в Петербурге. А здесь… здесь у меня был ваш отец. Человек, с которым можно было говорить не о политике, а о вечном. О гармонии. О тайных законах природы и красоты…
Граф умолк, и в его глазах Павел увидел ту самую глубину, которую иногда замечал и у своего отца. Ту глубину, которая намекала на знание, выходящее за рамки обыденного.
***
В этот момент двери дворца распахнулись, возвращая Павла в настоящее. Первыми вышли священники в чёрных облачениях, за ними — слуги с венками. А потом…
Павел Андреевич снял шляпу. Из дворца медленно, торжественно выносили дубовый гроб с телом графа Алексея Григорьевича Бобринского. Гроб был простой, без излишней позолоты — таким, каким был и сам хозяин этой усадьбы.
Анна Владимировна тихо всхлипнула, опираясь на руку родственницы. Петро и Гришка вытянулись в струнку, и на их обычно оживлённых лицах застыло неподдельное горе.
Траурная процессия двинулась в сторону Казанской церкви. Впереди шёл священник с крестом, за ним несли гроб, следом — семья, домочадцы, а затем и все собравшиеся. Павел пристроился сзади, рядом со старыми слугами.
— Хороший был барин, — тихо, сдавленно сказал Петро, глядя себе под ноги. — Настоящий.
— Справедливый, — кивнул Гришка. — И умный. Никогда зря не обидит, но и правду в глаза скажет. Таким и должен быть… сын императрицы.
Народу собралось очень много — казалось, весь уезд пришёл проститься. Купцы, ремесленники, крестьяне из окрестных деревень — все стояли с непокрытыми головами, и на многих лицах были искренние слёзы.
Павел Андреевич шёл и думал. Думал о том, как переплелись судьбы: императрицы, её тайного сына, его отца-садовода… и его самого. Думал о странном письме от Елены Афанасьевны, о внезапной смерти графа, о статуе Латоны в парке, на которую он мельком взглянул, подъезжая. Отец называл её «хранительницей сада». Но что она хранила? Красоту? Или какую-то тайну?
У него в голове крутились мысли и он не знал, что его будущее ждало его не здесь, у церковной паперти, а в старой деревушке Жданке, в доме знахарки, где на простой кровати угасала старуха, готовая открыть тайну, способную перевернуть весь его мир.
Служба в переполненном храме подходила к концу. Скоро над Богородицком сомкнётся ещё одна страница истории. А для Павла Болотова начнётся новая. Полная вопросов, намёков из прошлого и опасных истин.