Тот фильм, который смотрела вся страна, не был тем фильмом, который писали сценаристы. Между первым вариантом сценария и картиной, вышедшей 30 марта 1970 года, пролегла пропасть: три разных авторских команды, замена главного актёра за несколько недель до съёмок и ни одного рубля гонорара человеку, придумавшему самое узнаваемое в фильме.
Я перечитал сценарий Валентина Ежова и Рустама Ибрагимбекова уже после того, как пересмотрел фильм раз, наверное, в двадцатый. И понял: это другая история. Не лучше и не хуже. Другая. Та, которую мы полюбили, существует только потому, что режиссёр Владимир Мотыль переписал её заново, не меняя ни одного имени.
Каким был сценарий: Сухов без Катерины
Начнём с главного. В оригинальном сценарии Ежова и Ибрагимбекова не было никаких писем. Совсем. Фёдор Сухов не вспоминал Катерину Матвеевну, не обращался к ней через воображаемые послания, не строил в пустыне образ деревенского уюта как противовес войне. Сухов в том варианте был «плакатным бойцом» — крепким, надёжным, без особой внутренней жизни.
Это важно понять, потому что письма к Катерине, монологи Сухова, эта вся неторопливая нежность среди стрельбы и песка, всё это не из сценария. Мотыль попросил Марка Захарова, будущего знаменитого театрального режиссёра, дописать образ. Захаров согласился. Бесплатно, по дружбе.
Одна просьба, один разговор, ни копейки оплаты. И в результате: «Здравствуй, Катерина Матвеевна...»
Не будь этого решения, Сухов остался бы функцией сюжета, а не характером. Именно письма создали ту странную интонацию фильма, когда советский истерн неожиданно звучит как лирическая поэма о тоске по дому.
Откуда вообще взялся фильм
История создания «Белого солнца» — это история о том, как хорошее кино делается вопреки. Первый вариант сценария написали совсем другие авторы: Андрей Кончаловский и Фридрих Горенштейн. Тот сценарий назывался «Басмачи». Кончаловский от проекта отказался, Горенштейн тоже. Тогда к работе привлекли Ежова и Ибрагимбекова.
Потом сменился главный актёр. На роль Сухова первым утвердили Георгия Юматова, но незадолго до начала съёмок он попал в драку. Роль перешла к Анатолию Кузнецову, которого изначально не рассматривали как главного претендента.
Само название «Белое солнце пустыни» предложил не режиссёр и не сценаристы: его придумал заместитель председателя Госкино Баскаков. Случайно, на совещании.
Три смены команды, вынужденная замена актёра, название от чиновника, письма от будущего классика театра, написанные бесплатно. Я всегда считала, что у великих фильмов есть какой-то единый замысел, который реализуется. «Белое солнце пустыни» доказывает обратное: великий фильм может сложиться из случайностей, которые вдруг совпали.
Верещагин: как второстепенный персонаж стал главным
В сценарии Ежова и Ибрагимбекова таможенника звали Александр. Он был второстепенным персонажем. Не лишним, но и не тем, ради кого хочется пересматривать фильм снова.
Всё изменил Павел Луспекаев.
К моменту съёмок у него были ампутированы ступни обеих ног. Он ходил на протезах с металлическими упорами, которые были видны в кадре. Работал с болью. Мотыль сделал всё, чтобы минимизировать физическую нагрузку, но Луспекаев отказывался от поблажек.
Знаменитая фраза «Мне за державу обидно» есть в сценарии. Но то, как она произносится в фильме, это уже не текст. Это Луспекаев. Человек, который не играл боль и достоинство, а просто предъявлял их камере, потому что знал о них не понаслышке. Сцена с гибелью Верещагина на баркасе стала одной из самых сильных в советском кино именно потому, что там не было актёрской работы в привычном смысле. Там был человек, который знал, что такое цена.
Роль в сценарии и роль в фильме — это два разных персонажа с одинаковым местом в сюжете. Всё пространство между ними заполнил один актёр.
Что потерялось: жёны как люди
Вот здесь начинается разговор о главной потере.
В сценарии жёны Абдуллы прописаны как люди с характерами, репликами, реакциями. Они не просто экзотический фон из восточных женщин в паранджах, которых нужно спасти и куда-то пристроить. У них есть голоса.
В фильме этого почти не осталось. Гюльчатай, которую все помнят, запомнилась одной сценой с личиком. Остальные жёны слились в единый образ «гарема», безмолвного и декоративного. Мотыль выбрал приключенческий темп, и этот выбор дорого обошёлся женским образам.
Я понимаю логику режиссёра. Проработанные характеры десяти женщин потребовали бы совсем другого ритма, другого хронометража, другого жанра. Но в сценарии был другой финал: женщины оплакивают убитого Абдуллу. Не как жертвы, потерявшие хозяина, а как люди, у которых отняли часть их жизни, пусть и жестокой. Эта сцена в фильм не вошла.
Без неё история стала чище. И немного проще.
Параллели: что осталось нетронутым
При всех расхождениях есть вещи, которые перешли из текста на экран почти без потерь.
Пустыня как образ. В сценарии это не декорация, а пространство, которое поглощает и проверяет. Мотыль это понял и снял именно так: пустыня в фильме живёт отдельно от сюжета, она давит, слепит, уравнивает всех. Красноармеец и басмач в ней одинаково малы.
Сухов в тексте и на экране — один и тот же тип человека: делает правильное дело в совершенно неподходящем месте, и не ждёт за это благодарности. Кузнецов эту интонацию поймал точно. Усталость без цинизма. Доброта без слабости.
Про Абдуллу скажу коротко. В обоих вариантах это не злодей, которому нужно придумывать мотивацию. Кахи Кавсадзе сыграл человека своего мира, с логикой, которая старше советской власти на несколько веков, и именно поэтому финальная сцена работает так, как работает.
Роман как второй шанс
После выхода фильма Ежов и Ибрагимбеков переработали сценарий в роман. Это уже не тот текст, что лежал в основе съёмок. Авторы знали, каким стал фильм, что в нём прижилось, что нет, и писали с оглядкой на экран.
Роман интересен именно этим зазором. Читаешь и видишь, как сценаристы возвращают то, что Мотыль убрал, и дописывают то, о чём фильм только намекнул. Жёны получают голоса обратно. Некоторые сцены разворачиваются шире, медленнее, с большим вниманием к деталям быта и психологии.
Анонсирую сразу: это не «лучше фильма». Это параллельная версия той же истории, где другие выборы привели к другим акцентам. Фильм выиграл в темпе и в образах. Роман выиграл в людях.
Кому что важнее, тот и выберет своё.
Итог: два варианта одной истории
«Белое солнце пустыни» как фильм — это победа режиссёрской воли над исходным материалом. Мотыль взял сценарий и переделал его так, что авторы текста, наверное, смотрели на экран с удивлением. Он добавил душу через Захарова, добавил масштаб через Луспекаева, добавил лирику там, где был только сюжет.
Сценарий и роман Ежова с Ибрагимбековым — это другое. Там больше Востока, больше женщин как людей, меньше той особой меланхолии, которую Мотыль нашёл в пустыне. Читать его стоит после просмотра, не до. Иначе будешь искать в фильме то, чего там нет и не должно быть.
Каждые несколько лет я пересматриваю «Белое солнце» — 30 марта, в день выхода, это уже стало традицией. И каждый раз думаю: что было бы, если бы Кончаловский не отказался от «Басмачей»? Если бы Юматов не попал в ту историю? Если бы Захаров взял гонорар и написал как-нибудь иначе?
Наверное, был бы другой хороший фильм. Но не этот.
А этот, со всеми своими случайностями и дописками, оказался тем самым. Мне за него совсем не обидно.
Вы пересматриваете «Белое солнце пустыни»? Или читали роман? Расскажите в комментариях, что запомнилось больше всего.