Представьте: раннее утро в сибирском селе. Холод пробирает до костей, из труб идет дым, коровы мычат в хлевах. Женщина выходит подоить свою бурёнку — единственный источник молока для детей и хоть каких-то денег.
А через час во двор врываются люди в форме, с ветеринарами, полицией, иногда в масках. Без лишних слов хватают животное, уводят, а через пару часов на окраине села уже полыхает костёр из коровьих туш.
Это не кадры из документального фильма про 1930-е. Это март 2026 года, Новосибирская, Омская области, Алтайский край, другие регионы Сибири. Тысячи голов крупного рогатого скота, овец, даже собак и верблюдов — изымают и сжигают.
Официально — из-за пастереллёза и бешенства. Неофициально — люди кричат о произволе, отсутствии доказательств болезни, мизерной компенсации и подозрении, что под видом «карантина» происходит нечто гораздо более страшное.
Что говорят власти
В Новосибирской области с начала 2026 года зафиксировано 42 очага бешенства и пастереллёза. Вводится карантин в целых районах (Баганский, Купинский, Карасукский, Ордынский и др.).
Согласно ветеринарным правилам при особо опасных инфекциях (особенно бешенстве) — подлежит уничтожению всё восприимчивое поголовье в очаге и вокруг. Компенсация обещана — около 170 рублей за кг живого веса. На бумаге всё красиво и по закону.
Но на деле:
- Документы с лабораторными подтверждениями болезней показывают далеко не всем.
- Уничтожают даже тех животных, у которых нет видимых признаков болезни.
- Сжигают туши прямо на глазах у хозяев.
- При сопротивлении — угрозы уголовки, задержания, перекрытие дорог полицией.
Жители сел Козиха, Новопичугово, Гнедухино, Новоключи, Калиновка записывают видеообращения к Путину и Бастрыкину: «Остановите это безумие! Мы остаёмся без средств к существованию!»
Цифры, от которых холодеет спина
- Купинский район — более 1000 голов уничтожено.
- Село Калиновка (Карасукский район) — около 1000 голов только в одном хозяйстве.
- В некоторых сёлах вырезают всё поголовье — коров, овец, свиней, даже собак.
- Люди говорят о тысячах животных по всей области за последние недели.
А теперь самое страшное: крупные агрохолдинги почти не трогают. Массовое изъятие идёт именно по личным подсобным хозяйствам и мелким фермам. Те самые, кто держит 2–5–10 коров для выживания семьи.
А что если это не пастереллёз?
В кулуарах аграрного рынка и среди фермеров ходит упорный слух: под видом «пастереллёза» скрывают ящур. Это заболевание — настоящая катастрофа. При ящуре вводят тотальный убой в радиусе многих километров, закрывают границы, запрещают вывоз мяса и молока. Казахстан уже ввёл запрет на ввоз продукции из Новосибирской, Омской областей, Алтая.
Пастереллёз лечится антибиотиками и сыворотками. Ящур — почти всегда массовый забой. Почему тогда не лечат, а жгут? Почему не публикуют открытые лабораторные данные? Почему молчат о реальном диагнозе?
Многие вспоминают 2013 год, когда под предлогом африканской чумы свиней у населения изымали свиней, а потом вспышки начались именно на крупных комплексах…
Новая коллективизация?
Когда у тебя отбирают последнюю корову — это уже не ветеринарная мера. Это уничтожение основы выживания сельской семьи. В сибирской глубинке для многих людей ЛПХ — это не «бизнес», а способ не умереть с голоду. Забрать корову — значит забрать еду у детей, возможность купить лекарства, оплатить свет и дрова.
А теперь представьте: через 5–10 лет в селе почти не останется личного скота. Кто останется? Агрохолдинги. Кто будет диктовать цены на молоко и мясо? Они же. Кто будет контролировать всю цепочку? Они же.
Это не коллективизация в чистом виде — нет лозунгов «всё в колхоз!». Но результат похож: ликвидация самостоятельного крестьянского хозяйства под благовидным предлогом.
Почему все молчат?
Потому что это происходит не в Москве и не на Красной площади. Потому что это «где-то в Сибири». Потому что люди боятся. Потому что СМИ осторожничают, а соцсети зачищают.
Но если сегодня молчат о коровах — завтра могут прийти за чем-то другим.
Пока ещё есть время кричать. Пока ещё есть люди, которые выходят на улицы сёл и перекрывают дороги. Пока ещё есть те, кто записывает видео и рассылает их по миру.
И спрашивают: это борьба с болезнью?
Или планомерное уничтожение того, что осталось от независимого села?
Ответ каждый должен дать сам. Но молчать уже нельзя.