Я шла по лестнице и уже на подходе к двери услышала гул телевизора. Значит, дома не пусто. Значит, опять.
Ключ повернулся в замке с каким-то обречённым скрежетом. Я толкнула дверь, и в нос ударил тяжёлый запах жареного лука и ещё чего-то пригоревшего. Мои туфли на каблуках, которые я берегла для важных встреч, были скинуты прямо у порога. Не мои. Две пары дешёвых разношенных балеток валялись как попало.
Лена, ты дома? – крикнул из комнаты голос мужа, но он даже не встал с дивана.
Я прошла на кухню и замерла. На столе, на моём чистом столе, где я обычно раскатывала тесто для заказчиков, стояла грязная сковорода с остатками пельменей, прилипших ко дну. Мука была рассыпана по всей столешнице. На полу – липкий след.
Ой, пришла? – раздалось за спиной.
Я обернулась. Золовка Света стояла в проёме, лениво жуя яблоко. На ней была моя футболка. Та, которую я привезла из прошлогодней поездки, мягкий трикотаж, стоила дорого.
Это моё, – тихо сказала я, глядя на футболку.
Света откусила яблоко, с хрустом, громко, и посмотрела на меня с недоумением, будто я сказала какую-то глупость.
Ну и что? Своё, не своё. Дима сказал, можешь брать. А то лежит в шкафу, пылится. А я дома поношу.
Я молча подошла к холодильнику, открыла его. Творога, который я купила для чизкейков, не было. Молоко, которое стоило как полкрыла самолёта, тоже испарилось. Исчезла упаковка сливочного масла. Я вела учёт каждой пачки, потому что это был не просто холодильник, это был склад сырья для моей работы.
Где творог? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
А мы пельмени делали, – Света пожала плечами и уселась на табуретку, закинув ногу на ногу. – Мама сказала, мука и мясо нынче дорогие. Ваши продукты, ваши и ешьте. Мы продукты берегли, свои не тратили.
Из комнаты выплыла свекровь. Нина Петровна была в халате, мятом, с бигуди на голове. Она несла чашку с остатками компота.
О, Леночка пришла, – пропела она слащаво. – А мы тут с Светочкой тебя ждали. Думали, вместе поужинаем.
Я перевела взгляд на раковину. Гора посуды. Мои хорошие кастрюли, антипригарные, которые нельзя тереть жёсткой губкой, были залиты водой и внутри плавали куски пригоревшего теста. Рядом на подоконнике стояла моя косметичка. Раскрытая.
Вы рылись в моей косметичке? – я подошла ближе. Тюбик с моим тональным кремом был сдавлен, валялся тут же. Крем, который я купила месяц назад, стоил немалых денег.
Света зевнула, даже не прикрывая рот.
Ой, да я хотела посмотреть, что у тебя там. У тебя всё дорогое, аж противно. Помаду твою померила. Не идёт она мне, кстати. Плохой вкус у тебя, Ленка.
Я закрыла глаза и досчитала до десяти. В этот момент из комнаты вышел Дима, мой муж. Он зевнул, потянулся, хлопнул себя по животу.
О, жена пришла. Есть чего? А то пельмени эти уже приелись. Мам, может, Ленка чего пожарит?
Нина Петровна согласно закивала, усаживаясь за стол, прямо в халате, прямо за мою столешницу, где лежали мои бумаги с записями заказов.
Пусть жарит. Жена – она для того и нужна, чтобы мужа кормить. И семью его кормить, – она поджала губы и посмотрела на меня с укоризной. – А то ходишь целыми днями, пирожками своими торгуешь. Семья – главное. Ты для мужа должна готовить, а не на сторону продавать. Стыдоба. Люди скажут – у Димы жена базарная торговка.
Я не торгую на базаре, Нина Петровна. У меня своя кондитерская, ИП, договоры с кофейнями, – процедила я сквозь зубы, пытаясь собрать рассыпанные по столу бумаги. На одном из листов было жирное пятно. От пельменя.
Света фыркнула.
Ой, подумаешь, бизнесвумен. Всё равно бабло с мужиков дерёшь. Небось, цены ломишь. Люди работают, а ты с них последнее тянешь.
Я посмотрела на Диму. Он стоял, почесывая спину, и смотрел в телефон. Он не слышал. Или делал вид, что не слышал.
Дима, – позвала я. – Зайди на кухню. Поговорить надо.
А? Чего? – он поднял глаза, но в них была пустота. – Лен, давай потом. Я с пацанами переписываюсь. Там завтра шашлыки.
Какие шашлыки, Дима? Ты когда в последний раз деньги в бюджет вносил? – спросила я тихо, потому что знала, что сейчас начнётся.
Ох, мамочки, – Нина Петровна театрально схватилась за сердце. – Она нашего Диму деньгами попрекает! Да ты кто такая вообще? Прописана тут, живёшь в его квартире, жрёшь его еду, и ещё смеешь рот открывать?
Я застыла. В его квартире?
Нина Петровна, – сказала я медленно, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. – Эта квартира принадлежит мне. По документам. Мне её бабушка оставила. Ваш сын здесь просто прописан.
Тишина повисла на секунду. Света перестала жевать яблоко. Дима поднял голову от телефона.
Но Нина Петровна быстро пришла в себя. Она встала, уперев руки в боки.
Ах, квартира твоя? А кто, думаешь, Дима в ней хозяин? Он мужик! Значит, и квартира его. А ты так, приживалка. Будешь рот открывать – выгоним, и пойдёшь по помойкам со своим бизнесом.
Света хихикнула.
Дима, скажи ей, – подначила она брата.
Дима посмотрел на меня, потом на мать. Он переминался с ноги на ногу, как провинившийся подросток.
Мам, ну зачем ты так? Лен, она не то имела в виду, – пробормотал он.
Всё она то имела в виду, – отрезала свекровь. – Иди, Лена, пожалуй лучше ужин. И не выноси нам мозг. Устали мы с дороги.
Они приехали три месяца назад. Сказали, на недельку.
Я вышла из кухни и направилась в ванную. Мне нужно было умыться, смыть с себя этот день, эту усталость. Я открыла дверь и увидела полки. Мои шампуни, бальзамы, флаконы с уходом – всё было сдвинуто. Дорогой шампунь для окрашенных волос стоял почти пустой. Рядом валялся дешёвый, вязкий, с запахом мыла. Этим мылом пахло от Светы весь вечер. Мой крем для лица, который я покупала раз в три месяца, потому что он стоил бешеных денег, был выдавлен на треть. Кто-то просто нажимал на тюбик, выдавливал гору и мазал чем попало.
Я смотрела на это в зеркало и вдруг почувствовала не злость. Пустоту.
Вернулась в комнату. Дима уже лежал на диване, уткнувшись в телефон. Я села рядом.
Дима, они должны съехать, – сказала я шёпотом, чтобы не слышали на кухне, где Света с матерью снова гремели посудой, судя по звуку, догрызая мои запасы.
Дима даже не повернулся.
Лен, ну началось. Они же родня. Ну сколько можно пилить?
Дима, они вылили мой шампунь. Они съели мои продукты, которые были под заказы. Они носят мои вещи. Твоя сестра не работает и не собирается. Мать командует на кухне.
Лен, ну ты чего как не своя? – он зевнул. – Мама столько для меня сделала. Я не могу их выгнать. Потерпи. Ты же у меня добрая.
Я смотрела на его профиль. Щетина, круги под глазами от вечных посиделок с пацанами. Он не работал уже полгода. Сказал, ищет себя. Искал себя на мои деньги.
Дима, я добрая. Но мои нервы и мои деньги не резиновые. Этот шампунь стоит две тысячи. Я заказывала его специально.
Лен, не будь мелочной. Ну подумаешь, шампунь. У тебя бизнес есть. Ты же зарабатываешь. Поделись. Мы же одна семья. Мама права – ты слишком зациклена на деньгах.
Я встала.
Одна семья, говоришь?
Ну да.
А почему тогда в этой семье работаю только я?
Он не ответил. Палец лениво листал ленту.
Я пошла в душ. Вода была еле тёплая – Света с матерью, видимо, израсходовали весь бойлер. Я стояла под тонкой струйкой и смотрела на пустой флакон из-под шампуня, который кто-то не соизволил даже выбросить. Он стоял на краю ванны, как насмешка.
И тут я вспомнила утреннее сообщение от бухгалтера. Пришёл крупный платёж от сети кофеен. Сумма лежала на карте, которую я привязала к домашним расходам, чтобы Дима мог заправлять машину и покупать продукты. Я дала ему доступ. Думала, доверие.
Я выключила воду, закуталась в полотенце и вышла. В комнате горел свет. Свекровь сидела на моём месте на диване, рядом с Димой, и они о чём-то тихо переговаривались. Когда я вошла, они замолчали.
Спокойной ночи, – сказала я.
Нина Петровна окинула меня взглядом, полным презрения.
Спи, спи. Завтра с утра блины испечёшь. Света любит с мясом. И сметаны купи, деревенской, не той дряни, что ты обычно берёшь.
Я ничего не ответила. Я прошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать.
В голове билась одна мысль: они считают, что я обязана. Они считают, что мои деньги – их деньги. Что моя квартира – их квартира. Что я здесь прислуга, которая должна рожать и не отсвечивать.
Я достала телефон, открыла приложение банка. Посмотрела на остаток. На карту, которой пользуется Дима. Потом перевела взгляд на дверь, за которой шушукались мать и сын.
И вдруг поняла, что больше не боюсь. Страха не было. Была только холодная, чистая, как лёд, решимость.
Я проснулась от громкого стука. Кто-то колотил в дверь спальни, даже не подумав, что люди могут спать. За окном едва брезжил рассвет.
Ленка, вставай! Блины обещала! – голос свекрови прорезался сквозь сон, как дрель.
Я открыла глаза. Дима лежал рядом, уткнувшись носом в подушку, и даже не пошевелился. Он всегда спал как убитый, особенно после того, как вчера допоздна смотрел футбол и пил пиво с пацанами по видеосвязи. Я посмотрела на часы. Полседьмого утра. Воскресенье.
Лена! Ты чего, оглохла? – стук повторился.
Я встала, накинула халат и открыла дверь. Нина Петровна стояла в коридоре, уже при полном параде: халат застегнут на все пуговицы, на голове бигуди, в руках скалка. Скалка была моя, деревянная, я ею тесто раскатывала.
Чего так долго? – набросилась она. – Света проснулась, кушать хочет. Давай, шевелись. Мука в шкафу, я уже посмотрела. Мяса нет, так хоть с творогом сделай. Хотя какое там мясо, ты же у нас творог на пирожки переводишь.
Я молча прошла на кухню, стараясь не смотреть на неё. В голове шумело. На кухне меня ждал сюрприз. Света сидела за столом с моим телефоном в руках.
Ты чего делаешь? – спросила я, сразу забыв про блины.
Да так, играю, – она даже не подняла головы. – У тебя игры есть, а я свои удалила, место нужно было. Дай пароль от App Store, я тут скачать хочу одну штуку.
Положи телефон на место, – сказала я как можно спокойнее.
Ой, да ладно тебе, жадина. Димка сказал, у тебя денег куры не клюют, новый купишь, – она всё-таки отложила телефон, но с таким видом, будто делает мне одолжение.
Я взяла телефон, проверила. Света успела залезть в мои сообщения. Открытым остался чат с бухгалтером, где обсуждались вчерашние поступления. Я похолодела.
Ты читала мои сообщения?
Ну и что? Тайны государственные? – Света скрестила руки на груди. – Я посмотрела, сколько тебе там перевели. Тысяч двести, что ли? Ничего себе. А нам с мамой на продукты жалеешь. Не стыдно?
Я сжала телефон так, что побелели костяшки.
Это не твоё дело. Это деньги на закупку продуктов для заказов, на аренду, на налоги. Это не личные.
Нина Петровна, которая уже хозяйничала у плиты, громыхнула сковородой.
Не личные, не личные. А на что живёте? На что сына моего кормишь? Он, между прочим, мужик, ему силы нужны. А ты ему на карман сколько даёшь? Он мне жаловался, что по сто раз просить приходится. Позор.
Я перевела взгляд на дверь спальни. Дима так и не вышел. Он предпочитал отсиживаться, когда мать начинала разнос.
Нина Петровна, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Мы с Димой взрослые люди. Наши финансы – это наше дело.
Ах, наше дело? – свекровь развернулась ко всем своим могучим телом. – А то, что ты моего сына в чёрном теле держишь, это по-твоему нормально? Я всё вижу. Он в старых джинсах ходит, а ты себе сумки за сотку покупаешь.
Света согласно закивала.
И кремы твои дурацкие. Дорогущие, а эффекта ноль. Я вчера твоим пользовалась – всё равно прыщи выскочили.
Я посмотрела на Свету. Прыщей у неё не было, но спорить было бесполезно. Я развернулась и ушла в ванную, заперев дверь. Прислонилась лбом к холодному зеркалу. Надо было что-то решать. Но что? Дима на их стороне, это очевидно. Если я начну скандал, он или промолчит, или скажет, что я сама виновата.
Я умылась, привела себя в порядок и вышла. Дима уже сидел на кухне, пил чай. Свекровь нажарила блинов из моей муки, с моим маслом, и поставила тарелку перед сыном. На меня даже не посмотрели.
Дим, – сказала я, садясь напротив. – Нам нужно поговорить.
Он откусил блин, чавкнул.
О чём?
О твоей маме и сестре. Так дальше нельзя. Они живут здесь три месяца, не платят ничего, едят мои продукты, пользуются моими вещами. Я не против помочь, но это уже перебор.
Света, сидевшая тут же, фыркнула.
Ой, какие мы нежные. Перебор ей.
Дима, – я проигнорировала золовку, – они должны либо начать участвовать в расходах, либо съехать. Это не гостиница.
Дима посмотрел на мать. Та замерла с блинницей в руках.
Сынок, ты слышал? Твоя жена нас выгоняет. Мать родную и сестру. На улицу, в никуда.
Мам, никто тебя не выгоняет, – пробормотал Дима.
Я не говорила про улицу, – поправила я. – Я говорю про элементарное уважение. И про финансы. Ты сам не работаешь полгода, я тяну всё одна. Я не могу содержать ещё двух взрослых людей, которые даже посуду за собой не моют.
Тут Света вскочила.
Это мы посуду не моем? Да я вчера всю раковину отскребла! А ты пришла и даже спасибо не сказала.
Я посмотрела на раковину. Там опять гора тарелок.
Света, это было вчера утром. Сейчас там снова грязно.
Ну и что? Мы едим, мы и моем. Успеется.
Дима отодвинул тарелку.
Лен, ну чего ты докопалась? Ну поживут ещё немного. Мама обещала, что они снимут квартиру, как только Света найдёт работу.
Нина Петровна поджала губы.
Я такого не обещала. Света будет работать, когда захочет. А пока мы тут, будем жить. И не смей, Ленка, моему сыну мозг выносить. Он у меня золотой, а ты его пилишь.
Я встала.
Золотой, который не зарабатывает? Который спит до обеда и тратит мои деньги на пиво с друзьями?
Дима побледнел.
Лена, заткнись.
Не затыкайся она, пусть говорит, – свекровь села на стул, приготовившись к бою. – Давай, скажи всё, что ты о нас думаешь. Мы тебя слушаем.
Я посмотрела на них троих. Света с кривой усмешкой, свекровь с каменным лицом, Дима, который сжал кулаки, но молчал. И вдруг поняла: это не разговор. Это война. И они настроены серьёзно.
Я ничего не скажу. Мне на работу, – я взяла сумку и направилась к выходу.
Лен, стой, – крикнул Дима. – Мы не договорили.
Всё мы договорили, – ответила я, не оборачиваясь. – Вернусь вечером.
Я вышла в подъезд и прислонилась к стене. Сердце колотилось. Хорошо, что я не дала волю эмоциям, не наговорила лишнего. Но нужно было что-то делать. Я вспомнила про вчерашние мысли, про карту, которую дала Диме. Надо её заблокировать. Но не сейчас, не сгоряча. Сначала надо подготовиться.
Я спустилась вниз, села в машину. Позвонила бухгалтеру, Оксане.
Оксана, привет. Скажи, у меня есть возможность снять крупную сумму наличными? Ну, тысяч триста-четыреста.
Оксана удивилась:
Лена, ты чего? Заначку решила сделать? Муж узнает – обидится.
Пусть обижается, – ответила я. – Просто подготовь, пожалуйста. Завтра заберу.
Оксана вздохнула, но обещала. Я поехала на работу. В кондитерской меня ждали заказы, тесто, клиенты. Обычная жизнь. Но мысли крутились вокруг дома.
В обед позвонил Дима. Я сбросила. Перезвонил снова.
Что? – ответила я.
Лен, ты чего обиделась? Мама просто погорячилась. Она не хотела.
А чего она хотела?
Ну... она переживает. Света никак работу не найдёт. Им тяжело. Ты бы помогла. У тебя же знакомые есть, может, Свету куда-нибудь пристроишь? Она не против, говорит, в кафе пойдёт, официанткой.
Я закатила глаза. Света, которая не моет за собой посуду, пойдёт официанткой? Да её через день уволят.
Дима, я не кадровое агентство. Пусть сама ищет. Работы полно.
Ну ты же можешь поспрашивать. Ну пожалуйста, для меня.
Я замолчала. Он редко просил. И всегда просил не для себя.
Ладно, позвоню знакомым, – нехотя ответила я. – Но ничего не обещаю.
Спасибо, Лен. Ты лучшая.
Он повесил трубку. А я почувствовала себя использованной. Опять.
Вечером я задержалась на работе допоздна. Специально. Приехала домой около одиннадцати. В окнах горел свет, слышалась музыка. Я вошла и увидела картину маслом. На кухне сидели свекровь, Света, какая-то незнакомая тётка и Дима. На столе стояла бутылка коньяка, мои хорошие бокалы, тарелки с нарезкой. Закуска – из моего холодильника.
О, Леночка пришла! – всплеснула руками свекровь. – А мы тут с подругой моей, тётей Зиной, сидим. Она в гости заехала, переночует у нас пару дней. Ты не против?
Тётя Зина, полная женщина с ярко накрашенными губами, окинула меня оценивающим взглядом.
А это, значит, невестка? Хорошенькая. Ну, проходи, садись с нами, выпей.
Я посмотрела на Диму. Он был уже навеселе.
Лен, присаживайся. Тётя Зина из другого города, давно не виделись.
Я молча прошла в спальню. В спальне на моей кровати лежала чья-то сумка, раскрытая, из которой торчали вещи. На моём туалетном столике стояли чужие баночки с косметикой.
Я вышла обратно.
Кто спать здесь будет? – спросила я, кивая на спальню.
Нина Петровна махнула рукой.
А, тётя Зина у нас в спальне ляжет. А вы с Димой на диване в зале. Или раскладушку поставим. Не велики баре.
Я перевела взгляд на Диму. Он отвёл глаза.
Дима, – сказала я тихо, чтобы слышал только он. – Зайди.
Он нехотя поднялся, вышел в коридор.
Ты что творишь? – прошипела я. – В моём доме, на моей кровати будет спать чужая тётка? Без моего согласия?
Лен, ну мама попросила. Тётя Зина приехала, ей негде. Ну переночует, и всё. Не выгонять же.
А моё мнение?
А что твоё мнение? Ты же добрая, ну потерпи.
Я смотрела на него и видела мальчика, который всю жизнь боится маму. Который никогда не станет мужчиной.
Дима, это переходит все границы.
Он вдруг разозлился.
Слушай, не начинай! Я устал от твоих претензий. Мама права, ты совсем страх потеряла. Это моя родня, я имею право приглашать, кого хочу. Если тебе не нравится – вали.
Я замерла. Он никогда так не говорил. Даже в ссорах.
Что ты сказал?
А то! Вали, говорю, если не нравится. Квартира твоя, да? А я тут прописан, имею право. И мама с сестрой имеют право жить с сыном. А ты кто? Ты жена. Должна мужа слушаться.
Он развернулся и ушёл на кухню. Я стояла в коридоре, и меня трясло. С кухни доносился пьяный смех, звон бокалов. Тётя Зина что-то громко рассказывала.
Я зашла в спальню, взяла сумку тёти Зины, вышла в коридор, открыла входную дверь и выставила сумку на лестничную клетку. Потом зашла на кухню.
Тётя Зина, – сказала я громко. – Ваша сумка за дверью. В моей спальне ночевать не будете.
Наступила тишина. Тётя Зина поперхнулась коньяком. Свекровь вскочила.
Ты что себе позволяешь?!
Я позволяю себе то, что это мой дом. Я никого не звала. Убирайтесь все.
Дима встал, шатаясь.
Лена, ты охренела?
А ты, – я посмотрела на него. – Ты мне только что сказал валить. Я запомнила.
Я развернулась, зашла в спальню, закрыла дверь на ключ. Села на кровать. Руки дрожали. Достала телефон, открыла приложение банка и заблокировала карту, которую давала Диме. Ту самую, на которой были деньги. Не все, конечно, основное я уже перевела, но остаток приличный. Пусть знает.
Потом набрала сообщение Оксане: «Завтра с утра заеду за наличными. Подготовь побольше». И выключила звук.
За дверью орали. Тётя Зина возмущалась, свекровь кричала, что я психопатка, Света поддакивала. Дима молчал. Потом хлопнула входная дверь – тётя Зина ушла, судя по звуку, подбирая сумку на лестнице.
Я сидела в тишине и смотрела в одну точку. Завтра будет тяжёлый день. Но выбора нет. Надо заканчивать этот цирк.
Я проснулась от того, что кто-то колотил в дверь спальни. На этот раз кулаком. Со всей силы.
Лена, открывай! Быстро! – голос Димы был злой, пьяный ещё, наверное, с вечера.
Я посмотрела на часы. Половина седьмого утра. За окном только начинало светать. Я встала, накинула халат, подошла к двери. Открыла.
Дима стоял в коридоре, злой, взлохмаченный, в майке и трениках. За его спиной маячила свекровь с перекошенным лицом. Света выглядывала из-за её плеча, как любопытный хорёк.
Ты что сделала? – Дима тряс передо мной телефоном. – Почему карта не работает?
Я спокойно посмотрела на него.
Заблокировала.
Чего? – он не поверил. – Ты чего несёшь?
Я заблокировала карту, которой ты пользуешься. Ту, что привязана к моему счёту. С сегодняшнего дня она не работает.
Дима открыл рот и закрыл. Свекровь рванула вперёд, оттеснив сына плечом.
Ты что, совсем с ума сошла, дура? На какие деньги мы жить будем? Там же продукты покупать надо! Ты нас уморить решила?
Я перевела взгляд на неё. Нина Петровна была в халате, мятом, с пятном от вчерашнего коньяка. Лицо красное, глаза бешеные.
Нина Петровна, – сказала я тихо. – Вы будете жить на те деньги, которые заработаете. Или на которые ваш сын заработает.
Света вылезла вперёд.
А мои маникюр, педикюр? У меня запись на завтра!
Я посмотрела на неё. На её руки с облезшим гель-лаком.
Отмени запись, – ответила я. – Или оплати сама.
Ты вообще кто такая, чтобы нам указывать? – завелась свекровь. – Мы в доме сына живём! Дима, скажи ей!
Дима молчал. Он просто стоял и смотрел на меня так, будто видел впервые.
Дима, – позвала я. – Ты чего молчишь? Скажи матери, кто в этом доме хозяин.
Он дёрнул щекой.
Лена, разблокируй карту. Мы поговорим потом.
Нет, – ответила я. – Не разблокирую. И мы поговорим сейчас.
Я вышла в коридор, прошла на кухню. Села за стол. Они потянулись за мной, как привязанные. Света плюхнулась на табуретку, свекровь встала в проёме, скрестив руки на груди. Дима мялся сзади.
Садитесь, – сказала я. – Разговор есть.
Свекровь фыркнула, но села. Дима присел на краешек стула.
Я хочу, чтобы вы все меня услышали, – начала я. – Эта квартира моя. Документы на меня. Я её получила от бабушки за пять лет до свадьбы. Это не совместно нажитое имущество.
Нина Петровна дёрнулась, но я подняла руку.
Дайте договорить. Мой бизнес я открыла за два года до свадьбы. Это тоже моё. То, что я зарабатываю сейчас, во время брака, считается совместным, это да. Но! – я повысила голос, потому что свекровь открыла рот. – Но эти деньги лежат на моих счетах. К которым у вас, Нина Петровна, и у вас, Света, нет никакого доступа. Доступ был только у Димы. И я его закрыла.
Дима стукнул кулаком по столу.
Ты не имеешь права! Я твой муж!
Имею, – ответила я спокойно. – Это моя личная карта, открытая на моё имя. Я могу её заблокировать в любой момент. Юристы подтвердят.
Света скривилась.
Ой, юристы. Нашла чем пугать.
Я посмотрела на неё.
Света, ты взрослая женщина. Тебе сколько лет? Двадцать восемь? Ты не работаешь, живёшь за чужой счёт, носишь чужую одежду, ешь чужую еду. Тебе не стыдно?
А ты не смей мою дочь позорить! – вскочила свекровь. – Она хорошая девочка, просто работа пока не подвернулась!
Не подвернулась? – я усмехнулась. – Она три месяца лежит на диване и смотрит телевизор. Работа сама не подвернётся.
Нина Петровна задохнулась от возмущения. Она повернулась к сыну.
Дима, ты будешь это терпеть? Твою мать оскорбляют, сестру унижают, а ты молчишь?
Дима поднял на меня глаза. В них была злость, но и растерянность.
Лена, ты перегибаешь. Мама права, мы семья. Надо помогать.
Я помогала, – ответила я. – Три месяца я помогала. Кормила, поила, терпела, когда мои вещи таскали, когда мою косметику разливали, когда в моём доме распоряжались без спроса. Всё имеет границы.
Какие границы? – свекровь подбоченилась. – Для матери границ нет! Я сына растила, ночей не спала, а ты тут мне указывать будешь?
Я встала.
Значит так. С сегодняшнего дня в этом доме новые правила. Первое: никаких чужих людей без моего согласия. Вчерашняя тётя Зина была последней. Второе: вы либо начинаете платить за коммуналку и еду, либо съезжаете. Третье: если кому-то что-то не нравится, дверь вон там.
Света вскочила.
Да пошла ты! Дима, гони её!
Дима тоже встал. Он сжал кулаки, подошёл ко мне.
Ты не выгоняй никого, – сказал он тихо. – Или сама уйдёшь.
Я посмотрела ему в глаза.
Ты правда хочешь меня выгнать из моей же квартиры?
Он моргнул. Видно было, что он не подумал, что так ответит. Но слово не воробей.
Я хочу, чтобы ты уважала мою семью, – процедил он.
Я уважаю тех, кто уважает меня, – ответила я. – Твоя мать меня оскорбляет при каждом удобном случае. Твоя сестра ворует мои вещи. Ты сам не работаешь и живёшь за мой счёт. Какое уважение?
Тут свекровь зашлась криком:
Да она тебя, Дима, за козла считает! Слышишь? Денег жалеет для тебя! Ты мужик или тряпка?
Дима дёрнулся. Он схватил меня за плечо, сжал так, что стало больно.
Разблокируй карту, – прошипел он. – Быстро.
Пусти, – сказала я, пытаясь вырваться.
Разблокируй, я сказал!
Он тряхнул меня. Я ударилась спиной о холодильник. Света взвизгнула от восторга. Свекровь замерла с довольной улыбкой.
Отпусти её, – раздалось вдруг.
Мы все обернулись. В дверях кухни стояла соседка, тётя Галя с пятого этажа. Она смотрела на нас через порог – видимо, дверь была не закрыта.
Я поливку цветов пришла попросить, а тут такое, – сказала она строго. – Молодой человек, руки распустил? Я сейчас участковому позвоню.
Дима отпустил плечо. Он зло посмотрел на соседку.
Валите отсюда, не ваше дело.
Моё, – тётя Галя вошла на кухню. – Я всё видела. Лена, ты как?
Нормально, – ответила я, потирая плечо. – Спасибо, тёть Галь.
Соседка посмотрела на свекровь, на Свету, на Диму.
Позорники, – сказала она. – На одну женщину набросились. Мужик, а жену бьёшь. Молодец.
Я не бил! – огрызнулся Дима.
А синяк будет, – отрезала тётя Галя. – Я свидетель. Лена, ты заявление пиши, я подтвержу.
Нина Петровна вдруг завыла, театрально хватаясь за сердце:
Ой, позор-то какой! При чужой женщине сына позорят! Лена, ты врагов в дом пускаешь? Мы уедем! Сейчас же уедем! Света, собирай вещи!
Света заметалась.
Мам, куда уедем? А вещи? А куда?
Собирай, сказала! Не нужна нам эта халява! Мы с тобой женщины гордые, не то что некоторые!
Я смотрела на этот цирк и молчала. Тётя Галя стояла рядом.
Лена, ты документы все спрячь, – шепнула она. – И ценности. А то мало ли.
Я кивнула. Спасибо, тёть Галь.
Соседка ушла, пообещав зайти позже. На кухне повисла тишина. Свекровь с Светой ушли в комнату, где начали греметь вещами, но как-то неубедительно. Дима стоял у окна, сжав челюсти.
Ты довольна? – спросил он, не оборачиваясь.
А ты? – ответила я. – Ты доволен, что твоя мать управляет твоей жизнью?
Он резко обернулся.
Она не управляет. Я сам решаю.
Ты сам? – я усмехнулась. – Ты три месяца не работаешь. Ты позволяешь матери и сестре жить за наш счёт. Ты не защитил меня, когда она меня оскорбляла. Ты даже заступиться не смог. И сейчас ты злишься не на них, а на меня. Потому что я посмела сказать правду.
Он молчал. Глаза бегали.
Я пошла в душ, – сказала я. – Когда вернусь, чтобы в доме никого не было. Кроме тебя.
Я закрылась в ванной. Пустила воду, села на край ванны и закрыла лицо руками. Плечо ныло. Наверное, будет синяк. Я посмотрела в зеркало. Глаза красные, но слёз нет. Хорошо.
Из комнаты доносились приглушённые голоса. Свекровь что-то втолковывала Свете, Света подвывала. Дима молчал. Потом хлопнула входная дверь. Я замерла. Выключила воду, прислушалась. Тишина.
Я вышла из ванной. В коридоре было пусто. На вешалке висели только мои куртки. Чужих балеток не было. Я прошла на кухню – никого. В комнату – там было пусто, но на полу валялись какие-то бумажки, фантики. Мои вещи, моя косметика – всё было на месте, но как-то сдвинуто, перерыто. Видимо, собирались в спешке.
Дима сидел на диване и смотрел в одну точку.
Уехали, – сказал он.
Я молчала.
На вокзал, к тётке какой-то. Сказали, что не вернутся, пока ты не извинишься.
Я чуть не рассмеялась.
Я должна извиниться?
Он посмотрел на меня.
Лена, ты чего добиваешься? Чтобы я без матери остался?
Я села рядом.
Дима, я хочу, чтобы у нас была нормальная семья. Без нахлебников, без оскорблений, без того, чтобы мой дом превращали в проходной двор. Я хочу, чтобы ты работал. Чтобы мы жили вместе, а не с твоей мамой и сестрой до старости.
Он молчал.
Я люблю тебя, – сказала я. – Но так дальше нельзя.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на понимание.
А карту разблокируешь?
Я вздохнула.
Зачем тебе карта? Ты собрался за продуктами?
Ну... да. Денег нет.
Я достала кошелёк, вынула пять тысяч.
На первое время. А потом ищи работу. Серьёзно.
Он взял деньги, сунул в карман.
Ладно.
Я пошла в спальню. Надо было прибраться. И подумать, что делать дальше. Уехали они или нет – верилось с трудом. Скорее всего, это была тактика. Давление. Но сейчас в квартире было тихо, и это уже счастье.
Я разобрала постель, открыла шкаф, чтобы убрать вещи, и замерла. Шкатулки с украшениями на месте не было. Той самой, деревянной, где лежали мамины серёжки, бабушкин перстень и кое-что из моего. Я обшарила полки. Перетрясла всё. Пусто.
Я вышла в комнату.
Дима, где моя шкатулка?
Он поднял голову.
Какая?
С украшениями. Деревянная. Которая в шкафу стояла.
Он пожал плечами.
Не знаю. Может, ты сама куда убрала?
Я не убирала. Она всегда там стояла.
Мы оба замолчали. И одновременно посмотрели на дверь, за которую полчаса назад вышли свекровь и Света.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на пустую полку в шкафу. Сердце колотилось где-то в горле. Шкатулка была не просто дорогой, она была памятью. Мамины серьги с изумрудами, которые она носила на своей свадьбе. Бабушкин перстень с александритом, ещё дореволюционной работы. Золотая цепочка, подаренная мне на совершеннолетие. И мои собственные украшения, которые я покупала годами, по крупицам.
Дима, подойди сюда, – позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он вошёл в спальню, всё ещё с мятыми пятью тысячами в кармане тренировочных штанов.
Чего?
Посмотри. Шкатулки нет.
Он заглянул в шкаф, пошарил рукой по полкам, будто я могла её задвинуть куда-то вглубь. Потом обернулся.
Может, ты переложила? В другой ящик?
Я перерыла весь шкаф за эти пять минут, – ответила я. – Её нет.
Дима пожал плечами, но я заметила, как дёрнулся его кадык.
Ну... может, мама убрала, чтобы пыль вытереть? Или Светка посмотреть взяла. Они же не воры.
Я посмотрела на него в упор.
Дима, они ушли полчаса назад. С вещами. И шкатулки нет. Ты понимаешь, что это значит?
Он побледнел, но всё ещё пытался держаться.
Лен, не наговаривай. Мама не могла. Она принципиальная. Она из-за копейки удавится, но чужого не возьмёт.
Я усмехнулась.
Принципиальная? Которая три месяца живёт за мой счёт и считает это нормой?
Это другое. Свои – это не чужое.
Дима, позвони матери. Сейчас же.
Он помялся, но достал телефон. Набрал. Я слышала гудки, потом щелчок – сбросили. Он набрал снова. Снова сброс.
Не берёт, – растерянно сказал он.
Позвони Свете.
Он набрал сестру. Трубку взяли после пятого гудка.
Свет, привет, – заговорил Дима. – Вы где? Слушай, тут такое дело... Лена не может найти шкатулку с украшениями. Вы случайно не видели?
Пауза. Я стояла рядом и слышала голос золовки из динамика, хоть и не разбирала слов. Но интонация была визгливой, возмущённой.
Что она говорит? – спросила я.
Дима прижал трубку плечом.
Говорит, что ничего не брала. И что мама обиделась, и чтобы мы не смели их подозревать.
Дай мне трубку.
Я выхватила телефон.
Света, слушай меня внимательно. В шкатулке были фамильные драгоценности. Мамины и бабушкины. Если вы их взяли по ошибке, верните сейчас же, и я не буду обращаться в полицию.
В ответ раздался такой визг, что я отодвинула трубку от уха.
Ты совсем охренела, да? Мы тебе никто, чтобы воровать? Да у нас своих побрякушек полно! Мама, она говорит, что мы украли! – последние слова уже явно адресовались кому-то рядом.
В трубке зашуршало, и раздался голос Нины Петровны, ледяной и полный яда.
Слушай сюда, Лена. Ты нас выгнала, унизила, при чужой бабе опозорила. А теперь ещё и воровством обвиняешь? Да как у тебя язык повернулся? Мы люди честные, у нас документы на всё есть. А ты свои цацки, может, сама заложила или продала, а на нас хочешь повесить?
Я глубоко вздохнула.
Нина Петровна, я даю вам сутки. Или шкатулка возвращается, или я пишу заявление.
Пиши, куда хочешь! – закричала свекровь. – В полицию, в прокуратуру! Я сама на тебя заявление напишу за клевету! Мы тебя по судам затаскаем!
Связь прервалась. Я вернула телефон Диме. Он стоял бледный, как мел.
Что делать будем? – спросил он.
Я молча прошла в комнату, села за ноутбук. Открыла сайт Госуслуг.
Лена, ты чего? – Дима подошёл сзади.
Заявление пишу.
Она же мать. Не надо в полицию, Лен. Мы сами разберёмся. Я съезжу к ним, поговорю.
Поздно, – ответила я, не оборачиваясь. – Я дала им шанс. Они отказались.
Я заполняла форму, описывала пропажу, перечисляла украшения. Мамины серьги – золото, изумруды, 585 проба, особые приметы – старинная огранка камней. Бабушкин перстень – серебро с александритом, внутри гравировка «А.М. 1913». Цепочка – итальянское золото, плетение «ромбы», длина 50 см. И ещё несколько колец и серёг, которые я могла описать.
Дима метался по комнате.
Лена, ну подумай сама. Если ты заявление напишешь, у них будут проблемы. Маму на учёт поставят, Светку вообще не возьмут никуда. Ты этого хочешь?
Я повернулась к нему.
Я хочу, чтобы мои вещи вернулись. Это память о маме. О бабушке. Ты понимаешь? Или тебе плевать?
Он сел на кровать, сгорбился.
Не плевать. Но это же моя мать.
Именно поэтому ты должен был её остановить три месяца назад. Тогда бы ничего этого не случилось.
Я нажала «Отправить». Заявление ушло в ближайший отдел полиции. Через несколько минут пришло уведомление с номером регистрации и адресом, куда нужно подойти для дачи показаний.
Всё, – сказала я. – Завтра утром иду в полицию.
Дима молчал, уставившись в пол.
Остаток дня прошёл в тягостном молчании. Дима ушёл курить на лестницу несколько раз, я слышала, как он с кем-то говорил по телефону вполголоса. Наверное, с матерью. Потом вернулся, лёг на диван и уткнулся в телефон. Я занималась уборкой. Собирала фантики, которые оставили Света с матерью, мыла посуду, перетряхивала шкафы. Надежда, что шкатулка просто завалилась куда-то, таяла с каждой минутой.
Ближе к вечеру в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояла тётя Галя.
Леночка, я цветочки пришла поливку взять, – сказала она, но глаза у неё были тревожные. – Ты как? Не обижают?
Я пригласила её на кухню, налила чай. Рассказала про шкатулку.
Ох ты, господи, – всплеснула руками соседка. – Я же видела, видела! Когда они уходили, эта, Светка, с сумкой такой пыхтела. Сумка большая, не та, с которой они приехали. Я ещё подумала – чего это они вещей набрали, если всего на три месяца приезжали?
У меня сердце ёкнуло.
Тёть Галь, вы уверены?
А то! Я в окно смотрела, они как раз мимо моих окон шли к остановке. Светка сумку волокла, явно тяжелую, аж перевешивало её. А Нина Петровна с пакетом, но с маленьким.
Я переглянулась с Димой, который зашёл на кухню и молча слушал.
Это хорошо, что ты заявление написала, – продолжала тётя Галя. – Я, если надо, всё расскажу. И про сумку, и про то, как он, – она кивнула на Диму, – тебя у холодильnika тряс. Я не побоюсь.
Дима побледнел и вышел.
Спасибо, тёть Галь, – сказала я. – Вы очень помогли.
Соседка ушла, забрав свою лейку. Я допила чай и пошла в комнату. Дима сидел на диване, сжимая телефон.
Что она врёт? – спросил он глухо. – Никакой сумки не было. Обычные пакеты.
Тётя Галя врёт? – уточнила я. – Зачем ей?
Не знаю. Но мама не могла.
Дима, твоя мама полчаса назад орала на меня в трубку и грозила судом. Её интонации я слышала. Она не отрицала, что унесла что-то, она просто перешла в нападение.
Он молчал.
Завтра я иду в полицию. Ты со мной?
Он покачал головой.
Не могу. Это против матери.
Тогда не ходи. Я сама.
Ночь прошла беспокойно. Я почти не спала, прислушивалась к каждому шороху. Дима ворочался на диване, тоже не спал. Утром я встала рано, оделась, взяла паспорт и документы на квартиру – в полиции могут спросить. Дима сидел на кухне, пил кофе.
Передумал? – спросила я.
Нет.
Я пожала плечами и вышла.
В отделе полиции оказалось людно, но очередь двигалась быстро. Меня приняла женщина-следователь, средних лет, усталая, но внимательная.
Садитесь, гражданка. Рассказывайте, что случилось.
Я рассказала всё. Про свекровь, про золовку, про три месяца жизни за мой счёт, про скандал, про их уход и про пропавшую шкатулку. Описала украшения подробно, назвала примерную стоимость – мамины серьги я оценивала тысяч в сто пятьдесят, бабушкин перстень вообще бесценный, но на рынке, наверное, тысяч двести. Плюс остальное – всего где-то около пятисот тысяч.
Следователь записывала, иногда переспрашивала. Потом подняла глаза.
Свидетели есть?
Есть соседка. Она видела, как они уходили с большой сумкой. И видела, как муж меня толкнул, если это важно.
Важно, – кивнула женщина. – Это характеризует обстановку в семье. Фамилию, адрес соседки?
Я продиктовала.
Заявление принято, – сказала следователь. – Будем работать. Но вы должны понимать – если они скажут, что шкатулку не брали, а доказательств, кроме слов соседки, нет, дело может затянуться. Хорошо бы, если бы у вас были чеки на украшения, фотографии.
Фотографии есть, – обрадовалась я. – Я фотографировала мамины серьги, когда делала их чистку. И бабушкин перстень тоже. Есть крупным планом.
Отлично. Скиньте мне на почту. И ещё – у вас есть ключи от квартиры, где они сейчас живут?
Нет. Они остановились у какой-то тётки, адреса я не знаю. Знаю только примерно район – они говорили про вокзал.
Плохо. Но мужа вашего мы вызовем, он должен знать адрес матери. Если откажется – будет препятствование следствию.
Я вышла из полиции с тяжёлым сердцем. С одной стороны, дело сдвинулось. С другой – впереди было противостояние с Димой.
Дома он встретил меня напряжённым взглядом.
Ну что?
Заявление приняли. Тебя вызовут, чтобы узнать адрес матери.
Он дёрнулся.
Я не скажу.
Дима, это препятствование следствию. Тебя могут привлечь.
Пусть. Я не буду сдавать мать.
Я посмотрела на него долгим взглядом. Вдруг всё стало на свои места. Он никогда не выберет меня. Никогда.
Как знаешь, – ответила я. – Тогда живи с ними.
Я прошла в спальню, достала чемодан и начала собирать вещи.
Ты чего? – Дима забежал за мной.
Я уезжаю. К маме. Пока не закончится это всё. Мне здесь с тобой оставаться небезопасно.
Лена, не дури. Куда ты?
Подальше от тебя и твоей семейки.
Я собрала самое необходимое, документы, ноутбук. На выходе обернулась.
Если шкатулка найдётся, звони. Если нет – будем общаться через адвокатов.
Я хлопнула дверью и спустилась к машине. В голове шумело, но внутри была странная пустота. Я сделала то, что должна была сделать давно.
Мама встретила меня без лишних вопросов. Обняла, забрала сумку, усадила пить чай. Только когда я выпила чашку, она спросила:
Расскажешь?
И я рассказала. Всё. С самого начала.
Мама слушала молча, только качала головой. Потом сказала:
Дочка, ты сильная. Всё будет хорошо. А эти... им воздастся.
Я кивнула, хотя в уверенности не было. Но вечером пришло сообщение от следователя.
Нашли ваших родственниц. Завтра обыск. Приезжайте в десять к отделу.
Утром я встала рано. Мама уже хлопотала на кухне, жарила яичницу, но есть не хотелось. Я выпила кофе и посмотрела на телефон. Сообщение от следователя висело в чате: «Жду вас в десять у здания отдела. Адрес тётки знаем, выезжаем».
Мама проводила меня до двери.
Дочка, держись. Если что, звони сразу. Я приеду.
Обняла её и вышла. На улице моросил дождь, небо было серое, под стать настроению. Я села в машину и поехала к отделу. По дороге позвонила Оксане, бухгалтеру.
Оксана, привет. Если вдруг меня задержат или что, у меня все доверенности у тебя. Заказы не бросай, ладно?
Лена, ты чего? – испугалась она. – Какие задержания?
Всё нормально, просто подстраховываюсь. Потом расскажу.
Я нажала отбой. У отдела полиции меня уже ждала следователь, та самая женщина, которая принимала заявление. Рядом стояли двое мужчин в форме – понятые, как я поняла.
Здравствуйте, Елена, – кивнула она. – Поедем. Адрес мы установили. Ваш муж вчера всё-таки дал показания и назвал место, где остановилась его мать.
У меня кольнуло в груди. Дима всё-таки сказал. Значит, совесть или страх перевесили. Или просто понял, что если не скажет, его привлекут.
Садитесь в машину, поедем за нами.
Мы выехали. Ехали долго, почти на другой конец города, к частному сектору. Домишки старые, заборы покосившиеся, грязь под ногами. Остановились у одного такого дома, обитого серым сайдингом. Калитка была закрыта.
Следователь постучала. Никто не открывал. Постучала ещё раз, громче.
Открывайте, полиция!
За калиткой послышалось шарканье, потом лязг засова. Дверь приоткрылась, и в щель выглянуло испуганное лицо незнакомой женщины. Та самая тётя Зина, которую выгнала Лена в третьей главе.
Чего надо? – просипела она.
Следователь показала удостоверение.
Постановление на обыск. Гражданки Петровы Нина Петровна и Петрова Светлана Дмитриевна проживают у вас?
Тётя Зина побелела.
Да вы чего? Какие Петровы? Нету их! Уехали они!
Врёте, – спокойно сказала следователь. – Есть информация, что они здесь. Давайте открывайте, или будем взламывать.
Тётя Зина заметалась, но потом дверь распахнулась. Мы вошли во двор. Маленький, заваленный хламом, с кучей пустых бутылок у сарая. В доме горел свет.
Проходите, – следователь кивнула нам с понятыми.
Мы вошли в дом. Внутри было тесно, пахло щами и ещё чем-то кислым. В комнате на диване сидела Нина Петровна, увидев нас, она вскочила, лицо её перекосилось.
Вы чего?! Вы чего в чужой дом ломитесь? Зина, вызывай участкового!
Я уже здесь, – сказала следователь. – Спокойно, гражданка. У меня постановление на обыск в связи с кражей. Где ваша дочь?
Света вылезла из-за шторки, отделявшей угол комнаты. Она была в моей футболке, той самой, которую носила в первой главе. Я сжала зубы.
Какая кража? – заверещала Света. – Мы ничего не брали! Это она, – ткнула пальцем в меня, – она нас оклеветала!
Следователь не обратила внимания.
Граждане понятые, приступаем. Осматриваем помещение.
Начался обыск. Перетряхивали шкафы, кровати, сумки. Свекровь стояла в углу, поджав губы, и сверлила меня взглядом. Света нервно кусала ногти. Тётя Зина суетилась вокруг, причитала.
Господи, позор-то какой, на всю улицу ославили...
В одной из сумок, большой дорожной, которая стояла в углу, понятой нашёл свёрток. Тряпка, а в ней – что-то тяжёлое.
Вот, смотрите, – позвал он.
Следователь развернула тряпку. У меня сердце остановилось. Шкатулка. Моя шкатулка. Деревянная, резная, бабушкина.
Откройте, – велела следователь.
Света рванулась было, но полицейский её остановил. Шкатулку открыли. Внутри лежали мамины серьги, бабушкин перстень, цепочка. Всё было на месте. Я выдохнула.
Это моё, – сказала я твёрдо. – Вот фотографии на телефоне, я показывала.
Следователь кивнула, сличила украшения с фото.
Забираем как вещественное доказательство. Гражданка Петрова Нина Петровна, гражданка Петрова Светлана Дмитриевна, вы задержаны по подозрению в краже. Пройдёмте.
Тут началось. Нина Петровна рухнула на диван и завыла в голос, хватаясь за сердце.
Ой, плохо мне! Давление! Инсульт! Вызывайте скорую! Убивают!
Света бросилась к матери.
Мама, не умирай! Это она, она виновата! – заорала на меня. – Ты, тварь, ты мать угробить решила?!
Следователь осталась спокойна.
Гражданка, если вам плохо, вызовем скорую. Но после осмотра вас доставят в отдел.
Скорая приехала минут через двадцать. Врач послушал свекровь, померил давление.
Давление повышенное, но не критично. Ехать можете.
Нина Петровна, поняв, что спектакль не удался, вдруг быстро пришла в себя и заявила:
Никуда я не поеду без адвоката! Я свои права знаю!
Ваше право, – кивнула следователь. – В отделе вам предоставят адвоката.
Свету и Нину Петровну увели в машину. Тётя Зина осталась во дворе, она смотрела на меня волком.
Чтоб ты сдохла, – прошипела она.
Я промолчала. Мы поехали обратно в отдел.
В отделе меня попросили написать ещё одно заявление, теперь уже о том, что украшения найдены. Их изъяли, составили протокол. Следователь сказала, что шкатулку вернут после экспертизы и следственных действий.
Когда выходила из отдела, навстречу везли Свету и свекровь. Нина Петровна, увидев меня, дёрнулась, но конвой придержал её.
Ничего, – крикнула она. – Мы тебе этот день припомним! Дима тебя бросит, он с нами! Ты одна останешься!
Я прошла мимо, не оборачиваясь.
Вечером позвонила мама. Я рассказала ей всё. Она долго молчала, потом сказала:
Дочка, возвращайся домой. Квартира твоя, тебе там жить. А Дима... если захочет – сам решит. Но ты не уходи из своего дома.
Я подумала. Мама права. Я не должна бежать. Это моя квартира.
Хорошо, мам. Завтра поеду.
На следующий день я вернулась. Ключи от квартиры у меня были. Открыла дверь – тишина. Дима сидел на кухне, пил пиво. Увидел меня, отвернулся.
Привет, – сказала я.
Он не ответил.
Я прошла в спальню. Там было прибрано, но чувствовалось, что он ночевал на диване. Мои вещи, которые я не забрала, лежали на месте.
Вышел в коридор.
Дима, нам нужно поговорить.
Он повернулся. Глаза красные, небритый.
О чём? О том, как ты мою мать в тюрьму упекла?
Её не упекли. Её задержали за кражу. Украденное нашли у неё. Ты знал?
Он молчал.
Знал? – повторила я.
Не знал, – буркнул он. – Но ты могла по-человечески решить. А не полицию вызывать.
Я могла, – ответила я. – Я предложила вернуть. Мне ответили отказом и оскорблениями.
Он стукнул бутылкой по столу.
Они теперь с судимостью! Светку на работу не возьмут, мать вообще старая!
Это их выбор, – сказала я устало. – Я своё вернула.
Мы замолчали. В квартире повисла тишина. Потом он спросил:
И что теперь? Мы разводимся?
Я посмотрела на него. В голове пронеслось всё: три месяца ада, его молчание, его трусость, его рука на моём плече.
Не знаю, Дима. А ты хочешь?
Он не ответил. Отвернулся к окну.
Я пошла на кухню, налила себе чай. Села за стол. Дима остался в комнате. Через минуту пришёл, сел напротив.
Лена, я не знаю, что делать. Мать орала, что я предатель. Что адрес сказал. А я... я испугался, что меня посадят, если не скажу.
Правильно испугался. Посадили бы.
Он вздохнул.
Они, наверное, теперь меня ненавидят.
Может быть. А ты их?
Дима поднял глаза.
Я не знаю.
В этот момент зазвонил его телефон. Он посмотрел на экран – высветилось «Мама». Он сбросил. Телефон зазвонил снова – он выключил звук.
Не берёшь? – спросила я.
Не могу.
Я допила чай.
Дима, мне нужно работать. У меня заказы. Если хочешь поговорить – я вечером буду.
Я ушла в спальню, включила ноутбук. Заказы действительно накопились, Оксана прислала список. Я погрузилась в работу, пытаясь не думать о том, что происходит в моей жизни. Но мысли возвращались. Что будет с Димой? Что будет с нами?
Вечером Дима зашёл в спальню.
Лен, можно?
Я кивнула. Он сел на край кровати.
Я поговорил с матерью. Она в истерике, требует, чтобы я забрал заявление. Говорит, что ничего не брала, что это ты подкинула.
Я горько усмехнулась.
Я подкинула шкатулку к тёте Зине в дом, где никогда не была? Гениально.
Дима молчал.
Она просит, чтобы я уговорил тебя не давать показаний. Говорит, что всё вернёт, если замнёшь.
А она уже всё вернула. Шкатулка у следователя. Показания я дала. Поздно.
Он вздохнул.
Я так и сказал. Она орала, что я предатель, что я должен был не говорить адрес. Что я тряпка.
И что ты думаешь?
Я думаю, что я тряпка, – тихо ответил он. – Потому что не могу ни мать предать, ни тебя.
Я посмотрела на него. Впервые он говорил так честно.
Дима, тебе придётся выбирать. Не между мной и матерью. Между правдой и ложью. Между тем, что правильно, и тем, что удобно.
Он поднял на меня глаза.
А ты? Ты выбираешь?
Я уже выбрала. Я выбрала себя. И свои вещи. И свою память.
Он долго молчал. Потом встал.
Я пойду покурю.
И вышел.
Я смотрела в окно на темнеющее небо и думала, что самое трудное ещё впереди.
Прошло три недели. Три недели, которые перевернули мою жизнь.
Дима почти не ночевал дома. Приходил поздно, ложился на диван, утром уходил, пока я ещё спала. Мы почти не разговаривали. Я не знала, где он, чем занимается, и честно говоря, перестала хотеть знать.
Оксана присылала отчёты, заказы шли, работа спасала. Я пропадала в кондитерской с утра до ночи, приходила домой, падала в кровать и засыпала без снов. Мама звонила каждый вечер, спрашивала, как я. Я отвечала нормально, и это была правда. Нормально. Впервые за долгое время у меня не болела голова от мысли, что я должна кого-то кормить, за кем-то убирать, кому-то угождать.
Звонок от следователя застал меня в цеху, я как раз заканчивала партию эклеров для одной кофейни.
Елена, здравствуйте. Можете подъехать? Экспертиза по украшениям готова. Нужно подписать документы и забрать вещи.
Когда? – спросила я, вытирая руки о полотенце.
Сегодня до шести. И ещё... по делу ваших родственниц решение принято.
Я замерла.
Какое?
Приезжайте, расскажу.
Я отпросилась у Оксаны, быстро переоделась и поехала. В отделе меня встретила та же следовательница, чуть более усталая, но довольная.
Проходите, садитесь. – Она протянула мне папку. – Ознакомьтесь и подпишите.
Я пролистала бумаги. Экспертиза подтвердила подлинность украшений, оценила их стоимость примерно в пятьсот тридцать тысяч рублей. Всё совпадало с моими оценками.
А что с ними? – спросила я, кивая на дверь.
Следователь вздохнула.
Уголовное дело передано в суд. Статья 158 УК РФ, кража в крупном размере. Гражданка Петрова Нина Петровна и Петрова Светлана Дмитриевна полностью признали вину, написали явку с повинной. На суде, скорее всего, учтут это, а также возраст и состояние здоровья старшей. Но срок им светит. Условный, скорее всего, но судимость останется.
Я молчала. В голове крутилось: судимость, условно, явка с повинной. Они признались.
Когда они признались? – спросила я.
После второго допроса. Когда поняли, что соседка дала показания про сумку, и украшения нашли. Старшая пыталась взять всё на себя, говорила, что дочь не при делах. Но дочь тоже созналась, что помогала упаковывать и нести. Так что обе фигурируют.
Я кивнула. Честно говоря, жалости не было. Только пустота.
Вещи можете забрать. – Следователь протянула мне коробку. – Проверьте, всё ли на месте.
Я открыла шкатулку. Серьги, перстень, цепочка, кольца – всё лежало на своих местах. Бабушкин перстень блеснул александритом, мамины серьги мягко засияли в свете лампы. Я закрыла крышку и прижала шкатулку к себе.
Спасибо, – сказала я.
Не за что. Работа у нас такая. Если захотите подать гражданский иск о компенсации морального вреда, можете это сделать в суде.
Я подумала. Нет, наверное, не буду. Мне ничего от них не нужно. Только чтобы они исчезли из моей жизни.
Выйдя из отдела, я села в машину и долго сидела, глядя на шкатулку. Она была со мной. Память о маме, о бабушке, о моём роде. И никому я её больше не отдам.
Вечером пришёл Дима. Я сидела на кухне, пила чай, шкатулка стояла на столе. Он увидел её, замер в дверях.
Забрала, – сказал он не то спрашивая, не то утверждая.
Да. Экспертиза закончилась.
Он прошёл, сел напротив.
Я знаю. Мне мать звонила. Орала, что ты их в тюрьму засадила.
Я промолчала.
Она сказала, что если сядут, они меня проклянут. Что я предатель, раз адрес сказал.
Я посмотрела на него. Он был бледный, измученный, с тёмными кругами под глазами.
А ты что?
А что я? – он развёл руками. – Я ничего. Я между двух огней.
Нет, Дима. Ты уже не между. Ты выбрал. Сказав адрес, ты выбрал правду. Хотя бы раз в жизни.
Он горько усмехнулся.
Правду? Я просто испугался за себя. Это не выбор, это трусость.
Трусость или нет, но ты сделал правильно. И они это знают. Потому и орут.
Мы замолчали. За окном стемнело, в кухне горел только свет над столом, выхватывая из темноты наши лица и шкатулку между нами.
Лена, – сказал он вдруг. – А у нас есть будущее?
Я долго смотрела на него. На этого человека, которого когда-то любила. С которым прожила несколько лет. Который оказался слабым, трусливым, но не злым. Просто слабым.
Не знаю, Дима. Я не знаю.
Он опустил голову.
Я понимаю. Я всё испортил.
Не только ты. Я тоже хороша. Терпела три месяца. Думала, что любовь всё стерпит. А любовь, оказывается, не стерпела.
Он поднял глаза.
Ты меня больше не любишь?
Я честно задумалась. Прислушалась к себе. К тому, что чувствую, глядя на него. И поняла, что внутри пусто. Не больно, не горько, не обидно. Пусто.
Не знаю, – ответила я честно. – Наверное, нет. Или есть, но очень мало. И этого мало, чтобы жить дальше.
Он кивнул, будто ожидал этого.
Я уйду, – сказал он. – Сниму комнату, найду работу. Не знаю пока, что дальше. Но здесь оставаться нельзя.
Я молчала.
Ты прости меня, – добавил он тихо. – За всё.
Я посмотрела на шкатулку. Провела пальцем по резной крышке.
Прощаю, – сказала я. – И ты меня прости.
Он встал, подошёл, наклонился, поцеловал меня в макушку. И вышел. Через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь.
Я осталась одна.
В квартире стало очень тихо. Только холодильник гудел на кухне да часы тикали в комнате. Я сидела, обхватив чашку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Мысли были тяжёлые, вязкие, как тесто.
Потом я встала, взяла шкатулку и отнесла в спальню. Поставила на ту самую полку, где она стояла всегда. Открыла, перебрала украшения. Мамины серьги. Бабушкин перстень. Я надела его на палец – он пришёлся впору, как будто ждал. Александрит переливался в свете лампы, менял цвет с зелёного на фиолетовый. Красивый. Бабушка его очень любила.
Я сняла перстень, положила обратно. Закрыла шкатулку и пошла в душ.
Утром проснулась рано, сама. Без будильника. Посмотрела на пустую подушку рядом – никого. Прислушалась – тихо. Встала, прошла на кухню. Дима не ночевал. Его вещей в ванной не было. Я открыла шкаф в прихожей – его куртки тоже не было. Значит, забрал. Значит, серьёзно.
Я сварила кофе, села за стол и вдруг почувствовала странное облегчение. Будто гора с плеч. Три месяца ада закончились. Не самым лучшим образом, но закончились.
Зазвонил телефон. Оксана.
Лена, ты сегодня будешь? Тут заказ пришёл, большой. Свадьба, на пятьдесят персон. Торт и пирожные. Берём?
Я улыбнулась.
Берём, конечно. Через час буду.
Работа спасла меня эти недели. Она и дальше спасала. Я пропадала в кондитерской, придумывала новые рецепты, возилась с заказами. Клиенты были довольны, заказы множились, Оксана уже намекала, что нужно брать помощника. Я отмахивалась – сама справлюсь. Но внутри росло что-то новое. Уверенность, что ли. Или сила.
Через месяц позвонила мама.
Дочка, как ты? – спросила она.
Хорошо, мам. Работаю.
Дима не объявлялся?
Нет. И слава богу.
А эти... ну, свекровь с золовкой?
Я вздохнула. На днях приходила повестка – суд назначили на следующую неделю. Я должна была присутствовать как потерпевшая.
В суд вызвали. На следующей неделе.
Мама помолчала.
Пойдёшь?
Придётся. Хочу поставить точку.
Я поеду с тобой, если хочешь.
Не надо, мам. Я сама.
В день суда я оделась строго: чёрная юбка, белая блузка, волосы убрала в пучок. Надела бабушкин перстень – для уверенности. В зале суда было душно. Народу немного: судья, секретарь, прокурор, адвокат и две знакомые фигуры на скамье подсудимых.
Нина Петровна выглядела постаревшей, сгорбленной, в каком-то тёмном платке. Света сидела рядом, бледная, испуганная, без капли былой наглости. Увидев меня, Света дёрнулась, но свекровь схватила её за руку и что-то прошипела. Отводить глаза, наверное.
Судья зачитала обвинение. Прокурор изложил обстоятельства дела. Потом дали слово мне.
Потерпевшая, вам слово.
Я встала. Посмотрела на них. На женщину, которая три месяца пилила меня, оскорбляла, учила жить. На её дочь, которая носила мои вещи и ела мои продукты. И которая украла мою память.
Я прошу строго не наказывать, – сказала я.
В зале повисла тишина. Судья подняла брови. Прокурор кашлянул. Свекровь дёрнулась, как от удара.
Украшения мне вернули, – продолжила я. – Ущерба нет. Я не хочу, чтобы они сидели в тюрьме. Но я хочу, чтобы они знали, что так делать нельзя. И чтобы больше никогда не появлялись в моей жизни.
Судья кивнула.
Садитесь, потерпевшая.
Дальше было выступление адвоката, потом последнее слово подсудимых. Нина Петровна плакала, говорила, что раскаивается, что старость, что глупость, что больше никогда. Света молчала, только тряслась.
Судья удалилась на совещание. Через полчаса вернулась.
Приговор: Петрова Нина Петровна и Петрова Светлана Дмитриевна признаны виновными в совершении преступления, предусмотренного статьёй 158 УК РФ. Назначить наказание в виде двух лет лишения свободы условно с испытательным сроком два года. Обязать являться на регистрацию, не менять места жительства без уведомления.
Свекровь всхлипнула и осела на скамью. Света закрыла лицо руками. А я вышла из зала.
На улице моросил дождь. Я подняла воротник и пошла к машине. В кармане зазвонил телефон. Мама.
Ну что?
Всё закончилось, – сказала я. – Условно. Два года.
Мама вздохнула.
Ты как?
Нормально. Еду на работу.
Ты молодец, дочка. Я горжусь тобой.
Я села в машину, посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Глаза усталые, но спокойные. На пальце блеснул бабушкин перстень.
Вечером я сидела на кухне, пила чай. В квартире было тихо, чисто, уютно. Никаких чужих вещей, никаких чужих голосов. Только я и моя жизнь.
В дверь позвонили. Я удивилась – никто не должен был прийти. Подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял Дима. Похудевший, с рюкзаком за плечами, с виноватым лицом.
Я открыла. Он смотрел на меня молча.
Зачем пришёл? – спросила я.
Поговорить.
Мы прошли на кухню. Он сел за стол, я налила ему чай.
Как ты? – спросил он.
Нормально. Суд был сегодня. Мать твоя условно получила.
Он кивнул, будто уже знал.
Я звонил адвокату, он сказал.
Молчали.
Я работу нашёл, – сказал он. – Водителем-экспедитором. Платят немного, но на жизнь хватит. Снимаю комнату.
Я молчала.
Я не за деньгами пришёл, – добавил он быстро. – Я... я просто хотел увидеть тебя. И спросить... может, попробуем сначала?
Я посмотрела на него долгим взглядом. Вспомнила всё: его молчание, когда мать меня оскорбляла, его руку на моём плече, его бессилие, его трусость. И пустоту внутри, которая так и не заполнилась.
Нет, Дима, – сказала я тихо. – Не попробуем.
Он опустил голову.
Я так и думал. Но хотел спросить.
Ты хороший человек, – сказала я. – Просто слабый. И мне нужен кто-то, на кого я могу опереться, а не кого тащить.
Он кивнул, встал.
Я пойду.
Иди.
У двери он обернулся.
Лена, прости меня.
Я кивнула.
Прощаю.
Дверь закрылась. Я вернулась на кухню, допила остывший чай. Потом встала, подошла к шкафу, открыла шкатулку. Перебрала украшения, погладила мамины серьги, надела бабушкин перстень на палец.
Всё, что дорого, всегда со мной. А остальное – неважно.
Я посмотрела в окно. Там зажигались огни, город жил своей жизнью. И я буду жить. Своей.