В эксклюзивном интервью «Каравану историй» Иван Добронравов рассказал о магии кино, «болезненных» дублях и простой истине, которая важнее денег и славы.
«Съемочный процесс — вещь магически загадочная: может сложиться, а может и нет, и все это из-за тысячи обстоятельств. Я знаю много проектов — и тех, где участвовал, и тех, куда не попал, — которые в итоге не получились, но на площадке было что-то волшебное. И наоборот, бывает, ты на съемках думаешь: «Что вообще происходит?», — стараешься, держишься, а потом смотришь результат и понимаешь: «О, интересно!» При этом нет никакой формулы, что если на площадке плохо, то потом будет хорошо, или наоборот. Это всегда какая-то магия. Я где-то уже говорил: это похоже на человека, который несет свечу на ветру и должен донести ее до конца».
— Иван, с какими эмоциями вы вышли из проекта Антона Богданова «Красавица»? Давайте начнем с конца: каким было ваше ощущение в последний съемочный день?
— Я с Антоном знаком очень давно. Знаю его и как партнера по проектам (пусть мы и пересекались по касательной, больше через брата), и как актера на площадке. Я был рядом еще в то время, когда он снимал свое первое кино — «Нормальный только я»: мы там чуть-чуть участвовали, хотя в итоге этот эпизод вырезали...
— Обидно...
— Почему? Это привычная история для любого артиста. Мы всегда понимаем: есть твое участие в кино, а есть режиссерский замысел. И фильм должен подчиняться именно ему, потому что в любом путешествии нужен капитан, который решает, что брать на борт, что оставить, каким курсом идти, чтобы корабль дошел до пункта назначения. В общем, у меня уже было представление, как Антон работает на площадке.
Я знаю его и с продюсерской стороны: для его компании снимал свои первые два коротких метра. Мы давно общаемся неформально, дружим, поэтому для меня здесь не было никакой загадки, наоборот, приятное предвосхищение. Работать с людьми, которых ты уже знаешь, и интереснее, и, как мне кажется, продуктивнее: не нужно тратить время на притирку, на налаживание контакта.
Я не говорю, что с незнакомыми людьми неинтересно, ни в коем случае. Просто, когда вы впервые встречаетесь на площадке, контакт все равно приходится выстраивать: он может складываться быстрее или медленнее, но должен появиться, потому что наша работа держится на партнерстве. Это касается любой сферы, где участвуют хотя бы двое, неважно, творческая она или техническая. А когда ты приходишь и у тебя уже есть человеческие отношения, доверие — это, конечно, замечательно.
Из актеров на главных ролях в этой картине впервые на площадке я оказался только со Стасей Милославской, хотя мы давно и хорошо знакомы. Со Славой Копейкиным мы уже работали в проекте «На автомате», плюс мы общаемся и вне съемок. С Виктором Ивановичем Сухоруковым сделали большую картину «Микулай»: месяц жили в одном актерском вагончике и за это время переговорили обо всем на свете. У нас прекрасные, очень теплые отношения. Я уж не говорю о том, как уважаю его как профессионала: он легенда, человек, у которого есть огромное место в нашем кинематографе. С ним рядом просто побыть уже счастье. С Юлей Пересильд мы вместе играем спектакль «Последнее лето», так что это тоже не случайное знакомство.
Поэтому в итоге получился очень дружеский, товарищеский процесс, даже не знаю, как точнее сказать. Полное взаимопонимание и постоянное ощущение поддержки, даже в непростые моменты. У меня, например, было несколько смен, когда температура поднималась почти до сорока. И в таком состоянии особенно ценишь атмосферу на площадке у Антона: все понимают, поддерживают, никто не давит, вокруг доброжелательность, и это очень помогает. Поэтому «выход» из проекта у меня получился прекрасным... и, как всегда, немного грустным.
Мало кто осознает, что наша работа, особенно кино и сериалы, это, по сути, короткая дистанция. Редко бывает, что люди работают 80 сезонов в одном проекте. Обычно это несколько месяцев — в среднем полгода, иногда чуть больше, зависит от картины. И за это время происходит очень многое, особенно на таких проектах, как у Антона: вы сближаетесь.
И вот когда говорят: «Артист Иван Добронравов закончил съемки», — ты вроде бы и радуешься, потому что этап пройден, потому что каждая роль, особенно такая многогранная и непростая, — это дистанция. Ты доходишь до финиша и понимаешь: я сделал это. Конечно, есть удовлетворение, есть счастье от процесса. Но одновременно возникает и грусть, очень похожая на ощущение в детском лагере: сначала все непонятно, люди новые, потом вы становитесь близкими, проживаете общую жизнь, набиваете синяки и ссадины, накапливаете историю — и вдруг смена закончилась, приехали родители, тебя забрали, и с кем-то из этих людей ты больше никогда не увидишься. Эта грусть — она, как ни странно, приятная. Гораздо хуже, когда заканчиваешь проект и думаешь: «Фу, наконец-то...»
— Бывали такие?
— Всякое бывает. Иногда даже нет одной четкой причины. Съемочный процесс — вещь магически загадочная: может сложиться, а может нет, и все это из-за тысячи обстоятельств. Я знаю много проектов — и тех, где участвовал, и тех, куда не попал, — которые в итоге не получились, но на площадке было что-то волшебное. И наоборот, бывает, ты на съемках думаешь: «Что вообще происходит?» — стараешься, держишься, а потом смотришь результат и понимаешь: «О, интересно!» При этом нет никакой формулы, что если на площадке плохо, то потом будет хорошо, или наоборот. Это всегда какая-то магия.
Я где-то уже говорил: это похоже на человека, который несет свечу на ветру и должен донести ее до конца.
— Интересное сравнение.
— Вроде бы все горит, все получается, но любое дуновение, любой сквознячок, и свеча может погаснуть. Поэтому важно, чтобы все были настроены на созидательный процесс. И на проекте Антона этого было с лихвой, причем с юмором и даже в те дни, когда я болел.
Помню: сижу между дублями, Антон тихонько подбегает и говорит: «Вань, я понимаю, тебе сейчас будет неприятно это слышать, но я посмотрел дубль — как хорошо, что ты сегодня болеешь». Потому что болезнь все равно проступает — в уголках глаз, общем состоянии, каких-то деталях, и для кадра, как выяснилось, это оказалось точно. И я сидел и думал: ну хоть не зря это все.
— Антон в интервью признался, что, когда начал работать над проектом, у него в голове был определенный каст, но многие актеры сначала отказались, и ему даже пришлось кого-то уговаривать, чтобы они снялись в его картине. Вы в какой группе были — сразу согласились или вас тоже пришлось уговаривать?
— Меня уговаривать не пришлось.
— Помните, как это было?
— Антон позвонил, прислал сценарий. Я прочитал, мне очень понравилось, пришел на пробы... Ничего сверхъестественного. Были пробы, если не ошибаюсь, не одни. Но меня точно уговаривать не пришлось.
У меня нередко бывают внутренние отказы от проекта, потому что не почувствовал сопряжения, а для меня оно безумно важно. Без этого будто бы и работать не стоит.
Когда читаешь материал, должно возникнуть чувство задора: «А вот здесь интересно...» И оно далеко не всегда связано с тем, что ты узнаешь себя в персонаже. Просто какие-то шестеренки внутри начинают шевелиться. Если этого не происходит, значит, не происходит.
У меня в жизни было много ситуаций, когда я сказал нет, а кино вышло и стало серьезным, культовым.
— Локти потом не кусали?
— Нет. Потому что люди, которые туда попали, подходили больше. Я это вижу и не сижу потом с мыслью: «А-а-а...»
— То есть нет такого: «Ай, черт, что ж я так?»
— Бывает, конечно, когда ты где-то что-то не разглядел. Есть же знаменитая история про Уилла Смита и фильм «Матрица». Он был утвержден, его очень хотели на главную роль, а Смит прочитал сценарий и сказал: «Боже, что это?» Я очень хорошо могу представить, что у него происходило в голове.
Понимаете, когда в 1999 году ты видишь уже готовый фильм — это одно. Сейчас мы «Матрицу» знаем: она разобрана и переразобрана, мы понимаем, что это за вселенная, какие там нюансы. А тогда, когда она только вышла, у всех было ощущение: «Круто, но что это вообще такое?»
На бумаге, думаю, там и правда черт ногу сломит. Читающий мог воспринимать все как какую-то параноидальную историю. И когда Смита потом спросили, жалеет ли он... Я не берусь цитировать, но мысль была примерно такая: «Да, конечно, жалею. Но это говорит только о том, что Киану в тот момент был взрослее и понял про этот проект больше, чем я». Вот и все. Значит, Киану Ривз под эту роль подходил лучше. И мы все это видим, без всякого деструктива.
Хотя мы знаем, что Уилл Смит был утвержден, ни у кого же нет ощущения: «Ой, жалко, что не он». Все говорят: «Возможно, тоже было бы интересно, но Киану — это Киану».
— Ваня, вообще часто отказываетесь от проектов? Я так поняла, вы не из тех актеров, которые хватаются за все: снимаются нон-стоп, не вылезают из процесса.
— Да я, честно говоря, был бы рад не вылезать. Я люблю свою работу. И что далеко ходить, это заработок. Кто же хочет мало работать.
Другое дело, что слишком много работать тоже не очень хорошо. Я вижу людей, которые без остановки снимаются, психологически им тяжело. Но никакой статистики не веду. Просто повторюсь: от меня мало толку, если не чувствую, что могу быть полезен.
— Но, может, вы этого не понимаете, а режиссер видит именно вас.
— Бывали, наверное, такие моменты, но мы с вами сейчас все равно говорим гипотетически.
Если я сомневаюсь, а режиссер говорит: «Ты не понимаешь, но это ты. Поверь мне», — и я при этом чувствую, что режиссер знает, чего он хочет (а это всегда ощущается), тогда готов отправиться в такое неизведанное путешествие. Тут нужна еще одна сила, которая будет тебя мотивировать: чья-то настоящая вера в тебя.
Но часто у нас все прозаичнее. Я пока не в таком статусе, чтобы меня брали нарасхват: мол, пожалуйста, только ты. Не знаю, хорошо это или плохо, но как есть. Мой главный ориентир — внутренний, душевно-сердечный «аппарат», который подсказывает: здесь — да, здесь — нет.
Бывали проекты, когда я приходил на пробы и что-то не складывалось. По режиссерскому запросу в какой-то момент понимал: не работает — и уже видел, кому это по силам. Тогда говорил режиссеру: «Слушайте, я не подхожу, но знаю одного парня. Судя по тому, как у нас сегодня прошли пробы, он будет здесь очень крутым». И потом его утверждали и все у них было хорошо.
— Здорово. Вернемся к «Красавице». Кого вы играете?
— Я играю одного из сотрудников зоосада, такого проводника для главного героя. Он туда попадает впервые, а мой персонаж давно работает на месте, все знает и постепенно вводит его в новый мир. По сути, я для него друг и товарищ.
Больше, честно, рассказывать не буду. Если начну объяснять, перед какими выборами стоит герой, это все равно будет пусть и косвенный, но спойлер. А спойлеров не нужно: каждый, кто делает кино, хочет, чтобы оно захватывало и увлекало. И увлекает оно в том числе благодаря этому незнанию.
— Съемки проходили зимой, в холодное время года...
— Да, в холодное. Но, к сожалению, в прошлом году нам со снегом не повезло так, как в этом. Когда мы снимали, почти все время стояла плюсовая температура. Даже если снег где-то и был, то точно не в таком масштабе, как сейчас. И тут огромная заслуга художественного цеха: снег привозили фурами из-под Питера, раскидывали по большой территории, потому что это было важно.
Понятно, кино художественное, но зритель — человек с уникальной восприимчивостью: он порой не отделяет художественное от документального. Я постоянно слышу: «Так не было» или «Так быть не может». Это как с фильмами про военных или медиков. Врачи смотрят кино про себя и часто возмущаются: «Ну вы хотя бы поглядите, как у нас все устроено! Это не так, вот это совсем по другому...» Но такая реакция говорит лишь об одном: не всегда люди понимают, что дело не в документальности.
Художественное кино — оно и есть художественное. Это похоже на поход в галерею: смотришь, например, на Эдуарда Мане или Винсента Ван Гога, и странно предъявлять претензию: «Почему размыто? Почему не нарисовали дерево как надо?» Хочешь увидеть дерево — посмотри фотографию или сходи в лес. А в галерее ты смотришь на замысел художника.
Но при этом есть вещи, которые невозможно «отпустить». Если история про зиму в блокадном Ленинграде, нельзя сказать: «Ну нет снега, и ладно». Команда старалась отработать по максимуму. Были даже почти волшебные моменты: мне рассказывали, что долго не выпадал снег, а в одну смену, как только начали снимать, он пошел — сильный, густой. И на кадрах это невероятно красиво. Да, есть множество способов имитировать снег, но ничто не заменит его настоящего: когда он хлопьями падает, тает на лице в крупном плане — это всегда живое чудо.
— Главные партнеры в фильме — животные. Расскажите про этот уникальный опыт.
— Это действительно уникально и непросто. Животному невозможно втолковать: «Сейчас дубль. Встань, пожалуйста, туда же, откуда ты стартовал». Ты все время подстраиваешься. Это как с маленьким ребенком: не всегда объяснишь, что нужно сидеть тихо 45 минут, особенно в младших классах. Учителя начальной школы для меня вообще какие-то запредельные профессионалы: мне бы терпения не хватило.
На площадке происходит похожий процесс притирки. С одной стороны, ты устаешь: холод, дубль за дублем, время идет. Ты уже почти просишь: «Родные, ну потерпите, пожалуйста, сделайте это, ведь пока не снимем, отсюда не уйдем». Внутри иногда раздражаешься и тут же злишься на себя: «Ну как так можно, они же тебя не понимают!»
При этом важно добавить: это не значит, что животные были какие-то неуправляемые. Нет, рядом постоянно находились люди, которые следили и за нашей безопасностью (там снимались и тигры), и за безопасностью самих животных, чтобы они были сыты, в порядке, в спокойном, правильном для них состоянии. И вся группа, и мы тоже старались относиться к ним с пониманием и заботой. Но момент все равно непростой.
У меня, правда, взаимодействий с животными было не так много. Мой герой — сотрудник зоосада, но скорее завхоз. Поэтому совместных сцен с ними у меня меньше, чем у некоторых коллег. Но даже я почувствовал эту сложность.
Хорошего артиста часто сравнивают с животным: оно никогда не врет. Просто живет — такое, какое есть. Оно непредсказуемо. А зрителю часто не нравится именно шаблонность: когда все происходит «как должно» и ты заранее понимаешь, куда повернет сцена. А вот если актер делает то, чего никто не ожидал, это цепляет.
Вспомним наших советских артистов. Я знаю много историй про Евгения Евстигнеева или Леонида Быкова: они выдавали что-то такое, чего вообще не было в сценарии, родилось здесь и сейчас и осталось в фильме, потому что было настолько точно, что вырезать невозможно. Из западных примеров — Джим Керри: судя по историям, которые я читал, там сплошная непредсказуемость: никто не знает, что он сделает в дубле, но все уверены, что это будет в тему.
И вот здесь я надеюсь, что мы не оплошали. С животными вообще тяжело: они, если говорить профессиональным языком, точнее и живее, чем люди. Потому что мы играем роль...
— Вы играете, а они живут.
— Да. И на их фоне очень трудно быть таким же убедительным. Но я очень надеюсь, что у нас получилось.
— Иван, скажите, эта роль что-то в вас изменила? Вы для себя что-то новое почерпнули?
— Остается только на это надеяться. Сейчас объясню, почему я так отвечаю. Потому что эта роль дала мне одну очень важную вещь: весь период съемок, хочешь этого или нет, ты постоянно задаешь себе вопрос: «А как бы я действовал в этих обстоятельствах?»
И вот это понимание, что в такое страшное время, в такой темный для всех час люди могли думать не только о себе, но и спасать других, конечно, приводит к серьезным размышлениям. И про меня, и про всех нас сегодняшних. Про вещи, о которых мы просто забываем. Про то, чему не придаем значения.
Я даже не к тому, что нужно загонять себя в какие-то экстремальные обстоятельства и превращать жизнь в ад, чтобы это понять. Надеюсь, что наше кино хотя бы немного всколыхнет в людях простую мысль: надо быть внимательнее друг к другу, добрее.
И это не в смысле «рвите на себе рубаху, продавайте дом и уходите жить в лес». Нет. Я про совсем другое: не злитесь на человека в пробке. Улыбнитесь продавщице, которая вам нагрубила или просто ответила не очень приятным образом. Вы ведь не знаете, какую жизнь он или она проживает.
Я не раз видел, как одним добрым словом можно вывести человека из тяжелого состояния. Правда. Недавно зашел в магазин возле вокзала, за кассой женщина. И сразу понятно, какой «контингент» проходит мимо нее каждый день. Радости там, мягко говоря, немного. Она пробивает покупку, ведет себя сухо, даже грубо. И я, понимая это, в конце просто говорю: «Хорошего вам дня». Причем стараюсь сказать так, чтобы она услышала: во-первых, это не дежурная фраза, а во-вторых, я правда этого желаю. Ей понадобилась секунда, чтобы понять сказанное. А потом она словно оттаяла, улыбнулась и тихо добавила: «И вам хорошего дня».
Казалось бы, я в ее жизни ничего не изменил: обстоятельства не перевернулись, она не ушла с нелюбимой работы. Но хоть чуть-чуть, хоть капельку и ей, и мне стало легче. И если бы каждый из нас об этом вспоминал и делал такие простые, почти банальные вещи, то вообразите, насколько лучше мы бы жили. Нет, мы даже не представляем, к каким глобальным изменениям могли бы прийти.
Когда-то и мне, когда я был в плохом состоянии, кто-то сказал доброе слово, и мне стало лучше... Наверное, таких моментов в моей жизни накопилось достаточно, чтобы я сделал вывод: тоже хочу этим делиться.
Но тут скажу: я не буду строить из себя идеального человека, создавать впечатление, что весь такой светлый, любвеобильный, дарю добро и гармонию. Нет. Я тоже порой срываюсь. Особенно сейчас, когда такая обстановка на улицах: сугробы, проезжая часть местами сократилась в полтора раза, пробки, ты куда-то опаздываешь... Кто-нибудь затупит — и я бурчу: «Блин, ну что ж ты не едешь-то!» Начинаю злиться. Но вдруг в зеркале заднего вида вижу дочку: «Пап, все в порядке?» И от одного ее взгляда понимаю: «Да, дочь, что-то я сейчас... неправильно». И ведь человек меня все равно не слышит: ни первого моего возгласа, ни второго. А я просто успокаиваюсь и говорю: «Извини, был не прав». Такое бывает.
— Это как в сказке про енота: «Поделись улыбкою своей — и она к тебе не раз еще вернется»...
— Можно сказать: «Не делай зла — и тебе зла не сделают». А можно по-другому: «Сделай добро — и тебе тоже сделают добро». Но направленность как будто совсем разная. Одно утверждение про бездействие — «не делай». А другое, наоборот, про действие: «сделай».
Мой папа всю жизнь повторяет фразу: «Сделай добро и брось его в воду». То есть просто сделай что-то хорошее — и все, забудь. И это очень важно. Зато нам всем в какой-то момент станет приятно от того, что мы можем сделать друг другу хорошо.
Я, возможно, сейчас говорю очень красиво и сам понимаю, что часто не соответствую собственным «правильным» словам. Я не идеальный человек, тоже ошибаюсь. Но необходимо эти мысли в себе аккумулировать и хотя бы чуть-чуть практиковать. Это правда важно.
И отчасти для этого — наше кино. Чтобы напомнить: вот так себя вели эти люди в блокадном Ленинграде, в этом зоосаде, они отдавали последнее ради спасения других. И если они могли так поступать, то мы сейчас, в более комфортное время (да, не самое спокойное, но точно не настолько страшное) однозначно можем быть внимательнее друг к другу.
И еще раз: я не в унынии и не считаю, что мы все катимся не туда. Речь не об этом. Просто понимаю: в нынешней круговерти, в мире интернета, быстрых новостей, социальных сетей, культа успеха мы очень легко забываем про простое человеческое.
В фильме «Москва слезам не верит» есть сцена, к которой я всегда возвращаюсь: разговор Гоши с дочкой героини. Она спрашивает: «Почему вы не стали учиться дальше? Из вас мог бы стать хороший руководитель». А он отвечает: «Не все хотят быть руководителями... Я предпочитаю делать в своей жизни то, что я люблю... Люблю свою работу, потому что, когда я туда прихожу, там начинает крутиться то, что до меня не крутилось». Это ведь про достоинство, про внутреннюю устойчивость. Про то, что ценность человека не всегда измеряется должностью и внешним успехом.
И да, я понимаю, что кто-то скажет: «Ну конечно, это говорит артист, который снимается в кино...» Но я к своей работе не отношусь как к медийной истории. Для меня медийность — побочный эффект профессии. Она не может и не должна быть во главе угла.
Мне просто повезло: я оказался в творческой среде и с детства шире видел, что такое театр и кино. У меня никогда не было цели «прийти и стать знаменитым». Конечно, хочется интересных ролей, хочется проектов, в которых есть смысл, но это другой ракурс.
Я даже не удивлюсь, если кто-то скажет: «Ну понятно, легко говорить, когда у тебя такая жизнь». Но мне действительно повезло в одном: я безумно люблю свою работу. Если бы не любил, не занимался бы ею.
И точно знаю: когда выбирал эту профессию, я выбирал ее сам. Да, у меня папа в театре, брат — тоже в театре. Конечно, это повлияло: я был внутри этой среды. Но у меня появлялись серьезные вопросы к себе: точно ли это мой выбор, хочу ли я этим заниматься всю жизнь.
— Были метания «точно ли это мое»?
— Ну конечно. И, честно, большое мое счастье в том, что и папа, и мама всегда предостерегали и меня, и Витю от этой профессии. Она очень непредсказуемая. Ты можешь быть кем угодно — сыном, братом, — но если не отвечаешь запросу профессии, если ты плохой артист и плохо играешь, то какая кому разница, чей ты сын и чей брат? Никакой.
Плюс в нашей работе все очень субъективно. Кому-то понравится твоя роль, а кто-то скажет: «Да он бездарный, Господи, он вообще ничего не может сыграть». И это никогда не прекратится. Нет ни одного артиста на свете и ни одного фильма, который получил бы стопроцентное одобрение.
И есть еще один нюанс. Мы с вами начинали разговор с того, что съемки в проектах не бесконечны. У моих друзей, которые работают не в творческих профессиях, все происходит более «классически»: ты устраиваешься в компанию, работаешь, есть карьерная лестница, а увольнение — событие почти эпохальное.
Я им говорю: «Представьте, меня в прошлом году пять раз уволили». И они: «В смысле? Почему уволили?» А я: «В прямом. У меня было пять проектов, они закончились. Меня утвердили на проект — значит, взяли на работу. Проект закончен — значит, меня уволили, и мне снова нужно искать работу». И вот этот постоянный цикл увольнений и поисков — тоже часть непредсказуемости.
Есть же масса историй, когда у артиста был взлет, а потом он кончился. По самым разным причинам: эмоциональное выгорание, неудачный проект и шлейф после него... Да все что угодно. Причин столько же, сколько звезд на небе.
— Вам, наверное, иногда прилетает в духе «Папа в профессии — вот и детей подтянул»?
— Да, и Вите тоже. У нас в семье это вызывает только улыбку, потому что мы с братом выбрали свою профессию, когда успехами у папы, честно говоря, даже не пахло. Он работал и отдавал все силы театру «Сатирикон» в том самом смысле, который и сейчас вкладывают в слово «служение».
Первые заметные шаги хронологически пришлось сделать мне и Вите, и только после этого началась активная работа у папы. Премьера сериала «Ликвидация» состоялась в конце 2007-го, а фильм Звягинцева «Возвращение» с моим участием вышел еще в 2003 году. Сейчас, оглядываясь назад, в эти детали никто не углубляется: для многих главный образ — это известный и любимый папа (что понятно и правильно!), и история воспринимается несколько иначе.
Я не то чтобы оправдываюсь, а просто возвращаюсь к главному: это был мой выбор, и я очень люблю свою работу. Мне кажется, если ты действительно любишь то, чем занимаешься, рано или поздно, в то или иное время, оно тебе ответит взаимностью. А главное, ты будешь понимать, что живешь не вразрез с собой.
Я тут опять вспоминаю Джима Керри. Меня всегда удивляли такие нюансы: для многих он — великий комедийный артист, но если смотреть его интервью, он говорит вещи, которые к комедии почти не имеют отношения. И его жизнь, мягко говоря, не всегда про веселье.
Я не цитирую дословно, но смысл такой: он однажды сказал, что видел, как его папа, музыкант (кажется, трубач), не смог реализоваться и пошел работать обычным клерком ради семьи, ради стабильности. И был несчастлив. И тогда Керри сформулировал для себя: «Я не знаю, получится ли у меня преуспеть в том, что люблю. Я могу потерпеть поражение. Но лучше рискну в любимом деле. И даже если проиграю, буду знать, что проиграл, занимаясь тем, что мне по-настоящему важно».
Успех не гарантирован нигде. Можно окончить экономический институт, учиться у лучших и не построить карьеру. Можно прийти в суперуспешную компанию и тоже провалиться. Удача или проигрыш возможны в любом деле. Но если ты выбираешь то, что любишь всем сердцем, в любом случае остаешься в выигрыше хотя бы в одном: ты честно отвечаешь себе на вопрос: «Я занимаюсь любимым делом».
— Вы пришли в кино в девять лет: снялись в «Искателях» Андрея Судиловского и в сериале «Тайга. Курс выживания» Александра Аравина. А уже в двенадцать — в фильме «Возвращение» Андрея Звягинцева, который прогремел на весь мир. Картина получила «Золотого льва» в Венеции. Как на вас это повлияло?
— «Возвращение» на меня сильно повлияло и заложило основу моего понимания того, как нужно делать кино и насколько серьезным может быть подход к этому делу. Несмотря на то что «Искатели» — детский фильм, к нему относились с полной отдачей. «Тайга» была большим и тяжелым проектом, но «Возвращение» стало для меня первым опытом по-настоящему авторского, вдумчивого и даже философского кино.
Этот фильм определил планку, к которой я всегда стремился. Конечно, было и разочарование, когда не все удавалось достигнуть, но это и есть суть — планка должна оставаться вершиной, к которой хочется идти. Как у олимпийских чемпионов есть рекорды, которые вдохновляют тренироваться и совершенствоваться в надежде однажды их побить, так и для меня «Возвращение» — невидимая высота, с которой я существую по сей день.
— Ваня, а если ваша дочь Вера захочет быть актрисой, как вы отреагируете? Будете помогать, советовать или, наоборот, отговаривать?
— Я даже не знаю, как правильно ответить. Больше всего на свете я хочу, чтобы моя дочь выбрала стезю, которую она полюбит всем сердцем. Которая будет ее увлекать. Которой она захочет посвятить жизнь. Вот это самое важное.
А будет это профессия артиста или нейробиолога — не знаю. Может, она захочет быть смотрителем панд в Московском зоопарке. Но если придет и скажет: «Пап, я очень этого хочу», — и я увижу это в ее глазах и поведении (мы же всегда чувствуем, к чему ребенок тянется), отвечу: «Вперед. Удачи». Я буду поддерживать ее в любом случае. А помогать... Ну кроме как советом — чем еще я могу помочь?
— А фамилия в профессии для вас скорее бонус или, наоборот, утяжеление: дополнительное ожидание, сравнение, давление?
— Многие считают это бонусом. А мы все трое воспринимаем ее ровно в одном режиме — как утяжеление.
— Почему?
— Думаю, потому, что за каждой моей работой, за каждым внутренним вызовом, за любым делом, которое я делаю, есть не только я. Есть Витя, папа, мама. У меня не раз были разговоры с друзьями и коллегами. И когда общаюсь с человеком, который в своей семье первым занялся этой профессией, я, при всей любви к своей семье, которую ни на кого и ни на что не променяю, говорю ему: цените свои обстоятельства. Потому что вы не обременены ничем лишним: есть только вы и ваши выборы — внутренние, внешние, какие угодно. И даже если у вас есть семья, она скрыта от чужих глаз.
А когда ты делаешь что-то и автоматически попадаешь под сравнение с родными, это накладывает и ответственность, и постоянное ощущение фона. Притом что каждый из нас — папа, Витя и я — отдельная творческая единица. Я никогда не косил под Витю, Витя — под меня, мы — под папу. Этого не существует. И соперничества у нас нет. Но есть понимание, что сравнивать нас вообще не нужно, мы очень разные.
— Многие дети из актерских династий, когда поступают, представляются другой фамилией, чтобы не было давления семейственности...
— И я их понимаю. Если бы только сейчас решил заняться профессией и обо мне никто не знал, вполне возможно, я бы тоже пошел по такому пути. Не потому, что не люблю свою фамилию, нет. А именно чтобы отделить себя, не ассоциироваться автоматически.
Опять же мало кто знает, что Николас Кейдж — племянник Фрэнсиса Форда Копполы. Не какой-то там родственник, а прям родственник. И человек взял другую фамилию, чтобы отделиться. Да, это логика понятная.
Но при этом вместе с утяжелением, с лишним элементом ответственности имеется, конечно, и огромное преимущество: мы есть друг у друга. У меня есть два человека в профессии, мягко скажем, не последних, которые уже многое прошли, многого добились и к которым я могу прийти и спросить, делать мне что-то или не делать. И знаю, что получу честные и зачастую полярные мнения. Это тоже очень важно.
— Вы друг друга можете покритиковать?
— Да, критикуем. Но это тоже надо уметь. Мы внутри семьи стараемся быть бережными друг к другу.
Я проходил такой период в жизни, примерно с 17 до 25 лет, когда просто рубил правду-матку всем: «Хотите честности — идите сюда, я вам ее сейчас раздам». И искренне не понимал, почему люди потом перестают со мной общаться. Только с возрастом вдруг осознал: я не перестал никому говорить правду, просто теперь делаю это по-другому.
Можно ведь взять и оплевать чью-то работу. Причем ты будешь говорить искренне и даже добавишь: «Да не только я так думаю, все сообщество со мной согласно, иди спроси». А можно сказать свое мнение иначе: во-первых, деликатнее, во-вторых, с заботой. Я в последние годы, когда меня о чем-то спрашивают, всегда добавляю: «Это только мое мнение». Вроде бы очевидно, но все равно проговариваю.
Потому что творческий процесс настолько многогранный! Один человек скажет: «Боже мой, как сыграно! Если его не наградят «Оскаром», это будет ошибка», — а другой тут же заявит: «Это худшая роль, туши свет». И оба будут абсолютно искренни.
Поэтому, когда у меня спрашивают мое мнение, я говорю то, что думаю, но стараюсь делать это конструктивно, насколько возможно. И у меня всегда большие вопросы к критикам, которые порой разносят кино в пух и прах.
Я 25 лет занимаюсь этой профессией и вообще не представляю себе... Если бы вы меня спросили про фильм, который мне не понравился, я, возможно, мог бы обсудить его в закрытом кругу, даже с теми, кто его сделал. Но выносить это в публичное пространство... Кто я такой? Я не знаю, как он создавался, не был внутри процесса.
И это не к тому, что давайте только хвалить. Нет. Я к тому, что если критиковать, то с пользой для дела: объяснять, предлагать, быть в диалоге. «Вот здесь, мне кажется, не сработало, потому что... А можно было бы...» Это нюансы, но они важны.
Но если вернуться к теме, то для меня огромный плюс, что есть два близких человека, которые дадут честный отзыв о моей работе. Это очень ценно.
— Ваня, если оглянуться на то, как вас воспитывали родители, вы многое из этой модели перенесли в свою семью? Или с дочкой выстраиваете воспитание по-другому — уже на своих правилах, с иными акцентами?
— Я как-то не занимался сравнительным анализом.
— Тогда спрошу предметнее. В воспитании вам ближе строгость или мягкость: наказания и дисциплина или доверие, разговор и поощрение?
— Я вообще не помню, чтобы меня в жизни наказывали. Ну конечно, случались истории, когда вызывают в школу родителей и потом тебе говорят: «Ай-ай-ай». И следующую неделю ты учишься на одни пятерки. А потом все успокаиваются и возвращается «как обычно».
Но базовые воспитательные вещи, конечно, были. Из простых: не забыть поблагодарить, выходя из-за стола, сказать спасибо, если для тебя что-то сделали.
— Какой вы папа, если описывать вас не одним словом, а ощущением? Больше «добрый», «праздник», «строгий», «друг» — как вам самому кажется?
— Это вопрос, который надо задавать не мне. Какой я друг, спрашивайте у моих друзей. Какой я папа — у моей дочери. Наверное, она скажет, что хороший.
— Папа-друг?
— Я бы очень этого хотел и к такому внутренне стремлюсь. Наверное, это вообще самое важное.
Безумно рад, что у меня с папой и мамой, как мне кажется, дружеско-родительские отношения. И я хочу, чтобы дочь воспринимала меня как друга. Потому что она каждый день взрослеет. Сейчас я вожу ее в школу. Потом в какой-то момент она начнет ездить туда сама. У нее уже сейчас много друзей, а впереди откроется огромный мир, в котором многое будет происходить вне моего поля зрения. И я бы очень хотел быть тем человеком, от которого она не захочет ничего скрывать. Это важно не только потому, что мне просто так хочется, это к тому же вопрос безопасности. И я очень хочу, чтобы мой ребенок был в целости и сохранности.
Беседовала Екатерина Филимонова