Валентина собирала сумки в пятницу вечером, после смены. Ноги гудели — двенадцать часов на ногах, палата за палатой, капельницы, уколы, чужая боль. Но она всё равно заходила в супермаркет: брала красную рыбу, кусок хорошей говядины, твёрдый сыр, варёную колбасу — ту, которую мама любила с детства. Масло сливочное, настоящее, не спред. Яблоки, мандарины — зависело от сезона. Витамины для пожилых в красивой упаковке, с кальцием и магнием, — она специально читала состав, советовалась с врачами в отделении. Всё это она аккуратно укладывала в большую клетчатую сумку.
Ехать было два часа на автобусе. Она дремала под равномерный гул дороги и думала о маме — как та, наверное, сидит у окна и смотрит на улицу. Зинаида Петровна в свои семьдесят восемь лет почти не выходила из дома. Суставы не пускали. Вот и сидела, смотрела, как соседская кошка переходит дорогу или как дворник метёт листья. Рассказывала об этом по телефону так подробно, словно это было кино.
Младшая сестра Ирина жила через две улицы от матери. Она и «присматривала за мамой» — так это называлось в семье. Приходила каждый день, иногда оставалась ночевать. Не работала — то ли по здоровью, то ли по привычке, Валентина давно перестала разбираться. Главное, мама была не одна.
Поначалу Валентина была благодарна сестре. Она сама бы не смогла переехать в этот городок, бросить работу, мужа, налаженный быт. Поэтому привозила, что могла, — деньги и продукты, лекарства и витамины. Это казалось ей честным разделением: Ирина даёт время, Валентина — остальное.
Но постепенно что-то начало меняться.
Она замечала это по мелочам. Приедет, положит в холодильник красную рыбу — через неделю звонит маме, спрашивает, понравилась ли. Мама мнётся:
— Да, хорошая была...
— Ты всю съела?
— Ну... Ирочка тоже взяла немножко, она ведь старалась, помогала мне на той неделе полы помыть...
Валентина молчала в трубку. Немножко. Скорее всего, всё ушло к Ирине на стол.
В следующий раз она привезла чай, оливковое масло, витамины. Приехала через две недели — ничего нет. Мама объяснила, что Ирина «одолжила».
— Мам, это было всё твоё. Я покупала тебе.
— Валюша, ну она же рядом живёт, неудобно отказывать...
Ещё была колбаса. Потом сыр, который мама любила тонко нарезать к чаю. Потом килограмм мяса, который Валентина специально попросила спрятать в морозилку и никому не отдавать. Мясо исчезло за десять дней — мама призналась, что Ирина забрала «сварить суп на всех». На каких «всех» — осталось неясным.
— Мам, я прошу тебя об одном. Просто скажи ей: это Валино, не трогай. Одну фразу.
— Доченька, ну как я скажу... она обидится, уйдёт, а мне одной тут сидеть...
Валентина больше не спорила. Поняла: мама боялась не Ирины — мама боялась одиночества. И этим страхом Ирина пользовалась, может, даже не осознавая.
С витаминами вышла отдельная история. Валентина привезла две упаковки — дорогих, импортных, с хорошим составом. Объясняла маме: одна таблетка утром, с едой, курс три месяца. Мама кивала.
Через полтора месяца Валентина спросила, осталось ли.
— Так Ирочка говорит, что ей тоже надо витамины пить... Я немного поделилась...
— Поделилась, — повторила Валентина тихо. — Мама, это не конфеты.
— Ну, их же много, на всех хватит...
Не хватило. К концу второго месяца обе упаковки были пусты. Курс мама не прошла.
Валентина не устраивала скандала. Она вообще не была скандальным человеком — медсестра с тридцатилетним стажем умела держать лицо. Но внутри росла обида, смешанная с усталостью.
Однажды она привезла маме ортопедическую подушку. Специально консультировалась с врачом-неврологом из своего отделения, выбирала под мамину шею. Дорогая вещь, но Зинаида Петровна жаловалась, что по утрам болит голова — плохой сон, давление скачет. Валентина торжественно положила подушку на мамину кровать, объяснила, как правильно на ней лежать, всё показала.
— Валюша, — сказала мама растроганно, — ну зачем ты тратишься...
— Мам, мне не жалко. Только не отдавай никому.
— Да что ты, кому отдавать...
Через месяц подушки на маминой кровати не было.
— Мам, а подушка где?
— Так Ирочка сказала, что ей тоже спина болит... Я на своей старой сплю, привыкла уже...
Валентина села на стул и долго смотрела в окно.
— Мама. Я покупала подушку тебе. Потому что у тебя болит голова. Не у Ирины — у тебя.
— Доченька, ну что ты так...
— Я не злюсь. Просто устала.
Она купила маме тёплое одеяло на зиму — хорошее, из овечьей шерсти, тяжёлое. Мама любила, чтобы было тепло и тяжело, говорила, что так лучше спится.
Одеяло пропало за две недели. На этот раз мама сама позвонила — голос виноватый, тихий:
— Валюша, ты не сердись... Ирочка сказала, что у её девочки совсем тонкое одеяло, она мёрзнет...
Девочке Ирины было двадцать три года.
— Она работает? — спросила Валентина.
— Ну... ищет пока...
— Понятно.
Валентина повесила трубку и долго сидела на кухне. Муж вошёл, налил себе чаю, посмотрел на жену.
— Опять?
— Опять.
— Поговори с Иркой напрямую.
— Не поможет.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Но настоящий разговор случился из-за мультиварки.
Валентина потратила на неё почти половину месячной зарплаты. Выбирала долго, читала отзывы, советовалась с подругами. Идея была простой и правильной: мама не могла подолгу стоять у плиты — суставы, давление. А мультиварка сама всё сделает — засыпал крупу, залил воды, нажал кнопку. Безопасно, удобно, мама будет есть горячее каждый день, а не грызть хлеб с остатками вчерашнего.
Она привезла мультиварку в субботу утром. Распаковала прямо в прихожей, протёрла влажной тряпочкой, прочитала маме инструкцию вслух — какой режим для каши, какой для супа, как мыть чашу. Мама была растрогана, гладила крышку ладонью и говорила, что не надо было, что это дорого, что Валюша и так много делает.
— Мам, ты теперь будешь есть нормально. Поставила с вечера — утром готово. Поняла?
— Поняла, доченька. Спасибо тебе.
Ирина пришла через час. Увидела мультиварку на столе, подошла, взяла в руки коробку, прочитала характеристики.
— Хорошая вещь, — сказала она. — Дорогая, наверное.
— Мамина вещь, — ответила Валентина.
Ирина посмотрела на сестру. Что-то в этом взгляде было новое — острее обычного, с вызовом.
— Я просто говорю.
— Я тоже просто говорю.
Мама засуетилась, предложила чай, достала печенье — всегда так делала, когда чувствовала напряжение. Сёстры сели по разные стороны стола и пили чай молча.
Ирина ушла. Валентина уехала в воскресенье вечером, убеждённая, что мультиварка останется на маминой кухне.
Через три недели она позвонила — спросить, пользуется ли мама. Зинаида Петровна долго молчала, потом сказала тихо:
— Ирочка взяла посмотреть. Говорит, вернёт скоро...
— Когда?
— Ну... не сказала точно...
Валентина положила трубку. Встала у окна. За стеклом шёл мелкий ноябрьский дождь, размывая фонари в жёлтые пятна.
Она приехала в следующую субботу без гостинцев. Впервые за много лет — с пустыми руками.
Ирина была у мамы — сидела за столом.
— Что-то ты без сумок, — сказала Ирина, оглядев сестру.
— Устала таскать, — ответила Валентина и села.
Они помолчали. Мама принесла ещё одну чашку, налила чай, поставила рядом варенье — суетилась больше обычного.
— Мам, садись, не беспокойся, — сказала Валентина.
Мама села. И тут Ирина поставила чашку на стол — аккуратно, почти церемониально — и сказала то, что, видимо, держала в себе давно:
— Ты думаешь, раз привозишь продукты — ты хорошая дочь? Купила рыбку, привезла витаминки — и совесть чиста?
— Ира... — начала мама.
— Нет, мам, пусть слышит. Я тут каждый день. Каждый день, понимаешь? — она посмотрела на Валентину в упор. — Пока ты в своей Москве живёшь, хорошую жизнь ведёшь, я хожу сюда, убираю, готовлю, вожу маму к врачу, ночую, когда ей плохо. Я здесь, а не ты. А ты раз в месяц с сумками приехала— и думаешь, что сделала всё.
Валентина почувствовала, как внутри что-то натягивается, как струна перед тем, как лопнуть.
— Я не говорю, что сделала всё, — сказала она ровно. — Я знаю, что ты здесь каждый день. И я это ценю. Но я привожу маме еду, потому что мама должна нормально питаться. Не ты. Мама. А ортопедическая подушка, которую я покупала маме, — она сейчас у тебя дома. Одеяло — тоже. Мультиварка — тоже.
— Мне тоже нужны вещи.
— Так купи себе. Ты взрослый человек.
— Легко говорить, когда есть зарплата.
— У тебя тоже могла бы быть зарплата.
Это было грубо, Валентина это понимала. Но остановиться уже не могла.
— Значит, я виновата, что сижу с мамой? — голос Ирины стал выше, резче. — Я пожертвовала своей жизнью, а ты мне — про зарплату?
— Никто тебя не просил жертвовать. И никто не просил брать чужое.
— Чужое! — Ирина усмехнулась. — Вот как. Мамины вещи — чужое.
— Мамины. Не твои.
Мама сидела между ними и смотрела в стол. Она всегда так делала — уходила взглядом куда-то вниз, когда дочери начинали говорить этим тоном.
— Мам, — сказала Валя, — тебе хоть что-то из того, что я привожу, достаётся?
Зинаида Петровна подняла глаза. В них была такая усталость, такая глубокая, многолетняя усталость от этого — от необходимости быть между двумя дочерьми и не выбирать ни одну, — что Валентина осеклась.
— Девочки, — сказала мама тихо, — не надо. Пожалуйста.
Больше ничего сказано не было.
Ирина встала, надела пальто, попрощалась с мамой — коротко, не глядя на Валентину — и вышла.
Валентина ушла через час.
Она продолжала ездить. Каждый месяц — продукты, витамины, иногда что-то из вещей. Просила маму спрятать. Мама кивала.
Ирина при встречах здоровалась и отводила взгляд. Валентина отвечала. Мама была рада, что дочери не ругаются хотя бы вслух.
Только Валентина знала, что это не мир. Она везла гостинцы и знала, что половина до мамы не дойдёт. Везла и злилась — на сестру, на маму, на себя.