Лидия Егоровна Соколова ушла в феврале. Тихо ушла, как и жила - никого не беспокоя. Легла спать, а наутро не встала. Я её нашла. Пришла проведать, постучала - тишина. Толкнула дверь, а она не заперта. Лежит Лидия на кровати, руки сложены, будто сама приготовилась. Лицо спокойное.
Сорок лет я её знала. Сорок лет - соседями. Она мне малиновое варенье носила каждое лето. Я ей давление мерила, таблетки привозила из района. Сидели на её крыльце по вечерам, говорили ни о чём - о погоде, о козе у Дарьи, о том, что черёмуха в этом году рано зацвела.
Дети приехали на похороны. Все трое. Постояли, поплакали - Вера, младшая, больше всех. Потом уехали. Сказали: вернёмся весной, разберёмся с домом.
Вернулись в субботу, в апреле.
Я увидела машины с утра - две, незнакомые у калитки Лидиного дома. Постояла, посмотрела. Сердце ёкнуло. Пошла.
Двор был по-весеннему неприбранный. Лидия не успела - ни прошлой осенью не убрала как следует, ни этой весной, конечно, уже не вышла. Но у крыльца, у самого порожка - тюльпаны. Только носики из земли, бледно-зелёные. Каждый год так - раньше всех лезут . Лидия их когда-то от матери своей получила, луковицы берегла, рассаживала. Вот и пробились - без неё.
В доме было холодно. Печь не топили с похорон, и нежилой этот холод меня как ударил - запах пустого дома, закрытых окон, чужого уже пространства. Я такой запах знаю. Он появляется быстро - когда хозяина нет.
Николай стоял посреди горницы в пиджаке и что-то говорил в телефон. Громко. Про «оценку» и «кадастр». Тамара ходила по комнатам, заглядывала в углы, открывала шкафы. Вера сидела на табуретке у окна и смотрела в стену.
- Валентина Семёновна, - сказала она, когда увидела меня. - Зашли.
Не спросила - сказала. Как будто ждала.
Николай закончил разговор, убрал телефон.
- Вот, Семёновна, - сказал он. - Думаем, что с домом делать.
Я кивнула.
- Дом хороший, - продолжал он. - Крепкий. Фундамент проверили - стоит. Участок двадцать соток. Тут или продавать, или...
- Я не продаю, - тихо сказала Вера.
Николай повернулся к ней. Медленно.
- Вера. Мы уже говорили. На троих не делится.
- Я слышала.
- Тогда что ты предлагаешь?
Вера не ответила. Смотрела в окно.
Тамара вернулась с кухни, встала в дверях. На пальцах - кольца, одно на другом. Голос у неё резкий, наработанный.
- Вера, ну хватит уже. Мы взрослые люди. Сентиментальность тут ни при чём. Мама ушла, дом стоит, надо решать.
- Я знаю, что мама ушла, - сказала Вера.
Только половица скрипнула - Николай переступил с ноги на ногу. Никто не сказал ни слова.
Я стояла у стены и молчала. Моё дело маленькое - пришла, проведать. Но уйти не могла. Что-то держало.
А потом я думала о Лидии.
Вот она стоит в огороде - в своём платке белом в синий горошек, с тяпкой. Согнулась над грядкой, полет - неторопливо, ловко. «Семёновна, заходи на чай, я варенья открыла». Малиновое. Тёмное, густое, ложкой не зачерпнуть. Она смеялась над этим. «Переварила мол опять».
Звала каждый год. А дети её - когда последний раз малиновое варенье у матери ели? Я не знаю. Она не жаловалась. Лидия вообще не умела жаловаться.
Зимой, в январе, я зашла к ней - уже нехорошо ей было, давление скакало. Сидит, вяжет носки. Спрашиваю: «Ты детям звонила?» Говорит: «Зачем тревожить? Они заняты».
Заняты.
На кухонной полке стояли три банки с вареньем. Малиновое, крыжовниковое, и ещё одна - смородина с яблоком, с осени. Лидия их для детей держала. Они не приехали.
Теперь вот приехали.
Тамара вернулась с кухни, встала в дверях горницы.
- Там на полке варенье старое, - сказала она. - Выбросить надо. Старьё.
Вера посмотрела на неё. Встала, прошла на кухню. Взяла одну банку - малинового - и вернулась. Прижала к груди. Молча села обратно.
Тамара хмыкнула. Ничего не сказала.
Разговор случился после обеда.
Николай разложил на столе какие-то бумаги. Говорил долго, по-деловому - про долю, про оформление, про то, что рынок сейчас неплохой и ждать смысла нет.
- Дом на троих не делится, - сказал он наконец. - Придётся продавать. Деньги поровну.
Вера сидела напротив него. Руки у неё - тонкие, сухие - лежали на столе. Она смотрела на брата.
- Коля, - сказала она. - Ты помнишь, как мама тебя ждала в прошлый Новый год?
Николай поднял глаза.
- Причём тут это.
- Она купила мандарины. Целый мешок. Поставила на подоконник - ждала, что приедешь. Ты не приехал. Я потом в марте приезжала - мандарины засохли, она их не выкинула.
Николай смотрел в бумаги. Тамара - в сторону. Никто не сказал ни слова.
- Вера, - сказал он наконец, тихо. - Не надо.
- Надо, - сказала Вера. Встала. - Продавайте. Мою долю возьмите себе.
И вышла.
Я видела из окна, как она идёт по огороду. Медленно, как сквозь воду. Остановилась у крыльца - там, где тюльпаны. Постояла. Потом нашла у сарая старое жестяное ведёрко, взяла совок, и начала копать.
Осторожно. Луковицу за луковицей. Земля была влажная, апрельская, поддавалась хорошо.
Николай вышел следом. Встал за её спиной.
- Вера. Ты чего делаешь.
Она не ответила. Продолжала копать.
- Вера. Это же просто цветы.
- Мамины, - сказала она. - Не твои.
Николай постоял. Ушёл в дом.
Вера докопала. Подняла ведёрко - тяжёлое, с сырой землёй - и пошла к калитке. Обернулась один раз - на дом. На окна. На крыльцо, где тюльпаны уже не росли.
Потом пошла ко мне.
Мы сидели на моём крыльце до вечера. Я чай заварила. Вера пила молча. Ведёрко стояло у её ног - на ступеньке рядом.
- Посажу у себя на балконе, - сказала она. - В Екатеринбурге. Они и там примутся, наверное.
- Примутся, - сказала я.
Коза у Дарьи замычала. Далеко, за огородами. Апрельское солнце уже низкое, оранжевое, тянулось через плетень.
Вера смотрела на него.
- Я не приезжала, Семёновна, - сказала она вдруг. - Три года почти не приезжала. Некогда было. Дела, работа. А она ждала.
- Знаю, - сказала я.
- Я думала - успею. Всегда думала - успею.
Мне нечего было ответить. Я взяла её руку - сухую, тонкую, похожую на Лидиину - и просто подержала.
Мы сидели. Чай остывал. Тихо было - только коза, только трактор вдалеке, только скрип моей калитки на ветру.
Дом Лидии Егоровны продали в июне. Быстро нашли покупателей. Молодая семья из района, двое детей. Забор уже покрасили - синей краской, я видела.
Это хорошо. Дом должен жить.
А у Веры на балконе в Екатеринбурге - я знаю, она написала мне по осени - тюльпаны прижились. Сидит она, говорит, вечерами рядом и смотрит.
Я её понимаю.
Были ли у вас, дорогие мои, такие минуты - когда понимаешь, что родной человек любил вас, а вы не успели сказать ему спасибо?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.