Это было в пору, когда медведь уже начал ходить к жилью — ягод в тот год уродилось мало, видать, оголодал зверь. Летник стоял на отшибе, у самого распадка, где пасли колхозных телят. Старый охотник Галимьян, морщинистый, как сухая кора, с руками, навсегда пропахшими пор.хом и рыбой, жил тут же при стаде — стерёг.
Звали его так по-уличному, Галимьян, а по-настоящему — Галим. Но к старости все как-то перекрестили его на Галимьяна, по батюшке, с уважением.
В ту ночь он долго не мог уснуть. Луна светила так, что хоть иголки собирай, а из лесу тянуло каким-то беспокойством — то ли ветер переменился, то ли зверь ходил где-то рядом. Галимьян вышел покурить на крыльцо, прислушался. Телята в загоне возились, попискивали — тоже чуяли что-то.
Только он собрался в избу, как вдруг из темноты донеслось: хрясь! Потом еще и еще. Кто-то с той стороны загона, где кончался лес, ломал доски. Да не рогами, не с разбегу — а с хрустом, с треском, выдирал их когтями.
Галимьян ахнул про себя: «Медведь».
Схватил р.жье, что всегда стояло заряж.нным у порога. Картечь. В упор бить — верный выстрел, а на расстоянии карт.чь разлетается, не то что п.ля. Помолился на ходу, рванул к загороди.
Медведь уже проломил дыру. Огромный, бурый, при луне казался почти черным. Он уже наполовину влез в карду, и телята шарахнулись от него в дальний угол, жались друг к другу, мычали тонко, по-щенячьи. Медведь не ревел, он сопел и работал лапами, расширяя проход.
Галимьян вскинул р.жье, прильнул щекой к прикл.ду. Цел.лся прямо в лопатки, под лопатку — туда, где сердце. Палец замер на спусковом крючке.
И тут медведь, будто почуяв взгляд, повернул голову. Глаза его, маленькие, злые, блеснули в лунном свете. Галимьян увидел, как зверь напрягся, как вздыбилась шерсть на загривке.
«Если раню — задерет всех телят, а потом и меня, если доберётся. Карт.чь не п.ля, её погасить можно шкурой, мясом. Только разозлю», — пронеслось в голове у Галимьяна. Руки его, видавшие всякое, мелко дрожали. Он опустил ружье на мгновение, перевел дух, сжал цевье до боли в пальцах. В ушах стучало: «Бей или не бей. Бей — не промахнись. Не бей — потеряешь телят».
Медведь сделал шаг в карду, наклонил голову, выбирая жертву.
Галимьян выдохнул, собирая волю в кулак, и снова вскинул ружьё. Он уже не целился, он молился: «Господи, направь». Нажал на спуск.
Грохот разорвал ночь. Эхо заметалось по распадку, телята шарахнулись, сбивая друг друга с ног. Дым заволок всё на миг.
Галимьян, не дожидаясь, пока осядет пороховая гарь, бросился вперёд, перезаряжая ружьё на бегу. Он ждал увидеть тушу, ждал крови. Но медведя не было. Только развороченные доски, сорванная с кольев изгородь и тёмный след на траве там, где зверь рванул прочь.
Промазал.
Галимьян выматерился длинно, зло, с досадой. Не то чтобы он жалел, что стрелял. Но упустил. Ушел зверь. Телята были живы, это главное, но медведь, если он голодный и раненым не ушел, вернется. Обязательно вернется.
Он пошел осматривать загородь. Дыра была приличная, но медведь, видать, ломанулся так, что вынес остатки досок уже на выходе. В кр.ви не было ничего. Ни капли. Значит, точно промазал. То ли рука дрогнула в последнюю секунду, то ли луна обманула, то ли сам Господь отвел п.лю, чтобы не мучить зверя, а Галимьяну дать шанс подготовиться как следует.
Всю ночь он не спал, сидел у костра, подбрасывал сучья и слушал лес. Телята притихли, жались к огню, как к родному. А где-то в темноте, за сопкой, может, лежал сейчас тот медведь и зализывал страх, который пережил, когда грохнуло и дробь просвистела у самого уха.
Наутро Галимьян заколотил дыру намертво, достал из заначки пул.вые патр.ны и пошел проверять следы. Следы вели прямо в чащу, широкие, глубокие, без кр.ви. Ушел зверь целым.
«Ну и ладно, — думал Галимьян, прикуривая от уголька. — Может, и к лучшему. Может, теперь вовек не сунется. А если сунется — встречу по-другому. Не картечью — пулей».
Но про себя он знал: промах тот ему теперь до смерти не забыть. И ночь ту, и глаза медвежьи, и собственный страх — не перед зверем, а перед тем, что не успеешь, не попадешь, не убережёшь.