Продолжаем отмечать юбилей актрисы Московского Художественного театра, народной артистки России Ольги Яковлевой. Ольга Михайловна редко даёт интервью, с поразительной самоиронией отвечает на вопросы о собственном актёрском методе, о творческом пути. Но в июле прошлого года, когда исполнилось 100 лет со дня рождения Анатолия Васильевича Эфроса, Яковлева всё же согласилась на разговор о главном режиссёре своей жизни. В этом рассказе о Мастере вырисовывается и образ самой Ольги Михайловны, в нём очень слышна её интонация. Сегодня, в день рождения Ольги Яковлевой, мы хотим опубликовать эту беседу актрисы со специалистом Медиацентра МХТ Анастасией Казьминой целиком.
– Сто лет исполнилось со дня рождения человека, который был вашим режиссёром, да и вообще – с ним связана вся ваша жизнь. Такая дата… кажется, неприменимая к жизни. Что вы чувствуете?
– Ну а что тут применять, если человека уже столько лет нет в живых? Конечно, он прожил эту жизнь мощно, объёмно, много спектаклей поставил, много книг написал, несколько телевизионных фильмов снял. Хотя на «Мосфильм» ему так и не дали пробиться.
– «Чайку» ведь ещё в 1960-е Эфрос хотел сначала в кино делать, а потом появился спектакль в Театре имени Ленинского Комсомола.
– Да, он хотел и «Месяц в деревне» снимать в кино, ему не дали, и после этого он поставил спектакль. Так что 100 лет – это полновесная, но неоднозначная дата. Для меня это в том числе и воспоминание о всяких препятствиях, которые не давали ему жить. Да, 100 лет – но ещё всё-таки есть, кому о нём вспоминать.
– Ольга Михайловна, а вы помните своё первое впечатление от Театра имени Ленинского Комсомола? В своей книге «Если бы знать…» вы пишете, что вообще было непонятно, что это за такое странное место.
– Театр сразу не понравился. Я посмотрела спектакль «Бесприданница»… Всё было так серо, а в театре так пыльно, грязно. Я подумала: «Нет, это не моё».
– Но вот назначили нового главного режиссёра – Анатолия Васильевича Эфроса. Вы помните своё первое впечатление? Оно было верным?
– Трудно сейчас сказать. Когда его представляли, на этом же собрании коллектив обсуждал моё неправильное поведение, я в театре до его прихода была уже где-то полтора года.
И вот появился этот странный человек, который всё время поправлял чёлку, а я сидела на каком–то столе, болтала ногами. Одна актриса встала и говорит: «А вот Яковлеву надо привести в норму! Приходишь в гримёрку, а она нам радио выключает». Мне действительно мешало радио в гримёрке, мешало гримироваться, и я просто выдёргивала его из розетки. Анатолий Васильевич на это сказал: «А зачем радио перед спектаклем слушать?».
– Эфрос ведь сразу включился в репетиции спектакля Сергея Штейна «До свидания, мальчики!». Насколько я знаю, он вас и Александра Збруева как раз и подсказал на роли молодых героев. Вы помните, как тогда поменялся спектакль?
– Да он не то, чтобы поменялся. Я бы даже сказала, что Анатолий Васильевич одобрил Штейна. Помню, мы показывали как раз сцену из спектакля «До свидания, мальчики!», и Эфрос потом рассказывал на собрании, что ему понравилась актриса, которая в чулках бегала. У меня были красные колготки и синяя юбка, тогда так не ходили. В общем, Анатолий Васильевич дал дорогу Штейну, и он довольно удачно выпустил этот спектакль.
– Эта постановка абсолютно вписывалась в оттепельную тематику, которую Анатолий Васильевич вскоре стал развивать в Театре Ленинского комсомола. Ваш дуэт со Збруевым начал складываться в «До свидания, мальчики!», а потом в спектакле Эфроса «Мой бедный Марат» по пьесе Арбузова эта тема продолжилась...
– Мы же ещё из одного института, но Саша старше меня.
– Радзинский, Арбузов… С вами и в Театр Эфроса, и вообще в театр 1960-х годов пришла совершенно новая героиня. Вы это понимали? Вы об этом говорили с Анатолием Васильевичем?
– Нет, об этом мы не говорили.
– А как вы говорили? Вот как Эфрос объяснял на репетициях про ваших героинь, их женскую природу? Что он вам говорил про Наташу из «104 страницы про любовь», про Ирину, Джульетту?
– Думаю, что речи не шло обо мне как о героине. Мы просто разбирали роль Наташи, роль Джульетты и так далее.
А за четыре года в Театре имени Ленинского комсомола Эфрос успел сделать и Чехова, и Булгакова, и Радзинского, и Розова, и Арбузова. Он очень много работал всегда.
– Спустя почти 15 лет в Театре на Малой Бронной Эфрос поставил спектакль «Директор театра» по пьесе Игнатия Дворецкого, очень личную историю про творческий кризис режиссёра. Это был его последний спектакль в этом театре.
– Да, но мы так не связывали.
– То есть на репетициях речи о каких-то личных переживаниях не шло?
– Нет, не думаю. Это же окружало нас постоянно – кого-то запретили, где-то фильм на полку положили. Об этом многие и писали, и ставили. «Платон Кречет» у Эфроса ведь был об этом же, хотя главный герой там – врач.
Помню, как я смотрела на прогоне спектакль Эфроса, в котором не играла, – «Человек со стороны» по пьесе Дворецкого. Он произвёл на меня огромное впечатление, а ведь это всего лишь производственная драма. Но после спектакля было так грустно, ощущалась незавершённость, недосказанность. Что бы Эфрос ни ставил, над спектаклем витало какое-то марево и жуткая тоска. У Эфроса всегда было что-то «над» текстом. Не первый план, который можно видеть, слышать и осязать материально, а то, что заставляет мучиться душу. Вот это и есть та самая режиссура, ради которой существует театр. Это тайна, это неизвестность. Анатолий Васильевич был настолько прозрачен и настолько понятен, доступен, но настолько же он был и сложен. Как всё это в нём совмещалось?
– У вас был такой этап работы над спектаклем, как застольный период?
– Сначала он работал этюдным методом. Делали этюды на разные темы близко к тексту, актёры пыхтели, старались. Потом Эфрос останавливал и говорил, где ошибки. Потом мы начинали ходить по мизансценам, на тот момент Анатолий Васильевич уже примерно представлял все мизансцены. У некоторых режиссёров до самого выпуска спектакля невозможно добиться, из какой кулисы выходить. А Эфрос почти всё время стоял на сцене рядом с актёром и словно тренер спортивный подсказывал: «Сейчас сюда, сделайте зигзаг, потом поворот… а здесь у вас ошибка».
– Часто вспоминают, как Эфрос показывал во время репетиций…
– Показывал гениально. Моя приятельница из театра на Бронной, помреж, во время репетиций мне из-за кулис всегда кричала: «Куда ты смотришь, смотри на Эфроса, как он показывает!» Например, Отелло за Колю Волкова.
– Про Волкова тогда писали много, про его героев в спектаклях «Отелло», «Дон Жуан», в «Женитьбе». Писали, что глаз было не оторвать от этого странного большого человека.
– Это было вложено Эфросом. Допустим, все знают, что Отелло – мавр. А Эфрос предложил такую концепцию, как будто Отелло – не военный, он гражданский. Отелло не активен, он хоть и руководит армией, но, по сути, совершенно штатский человек. Наш первый с ним выход, первое появление Отелло и Дездемоны, Эфрос придумал так, что Коля медленными шагами буквально тащил меня на авансцену, а я при этом ничего не делала. Таким образом он «заявлял» Колю.
– У вас есть любимая героиня?
– Не могу сказать. Мне очень часто задавали этот вопрос.
– А что было сделано «на сопротивление»?
– Я думаю, Коробочка в спектакле «Дорога» по «Мёртвым душам» – вот она была на сопротивление. Ну если все дурака валяют, почему бы и мне не повалять?! У меня в этой роли были огромные очки без стёкол, живая курица в руках, специально пекли блины для сцен с Коробочкой. Полную идиотку сыграть – это ведь замечательно.
– А вообще на спектаклях Эфроса бывало смешно?
– Конечно, бывало, он и показывал иногда очень смешно. И когда актёр это повторял, в зале смеялись. На «Женитьбе» у нас смеялись. Но если артисты разыгрывались и начинали делать повторы для того, чтобы вызвать реакцию в зале, Эфрос всё это прекращал. Говорил: «Что вы, выпрашиваете аплодисменты?»
– Много писали про музыкальность спектаклей Эфроса, сравнивали их с партитурой…
– Да, но тут я пас, поскольку никоим образом не образована в этом плане.
– Но ведь в вас и была эта музыка, в ваших интонациях…
– Думаю, это была его музыка. Конечно, в первую очередь вспоминается, какое значение имела Сороковая симфония Моцарта в спектакле «Месяц в деревне». А ещё марш в спектакле «Три сестры». У нас он был, конечно, другим, не тем, что во мхатовской постановке. Но «наш» марш со мхатовским каким-то образом соединялся, и в этом слышалась любовь к Станиславскому.
– Ещё Анатолий Васильевич очень любил джаз.
– Он был фанатиком джаза. У него было много пластинок, он приносил их на репетиции. Но Эфрос вводил музыку в спектакли так гармонично и незаметно, что я даже не помню, когда это происходило. Часто это была классика. Музыку Шостаковича очень любил.
– Шостакович же и приходил на его спектакли.
– Да-да-да. Эфрос вообще, по-моему, дружил со многими авторами, и современными, и западными. Ну как бы по смыслу дружил. Мне кажется, также по смыслу он дружил и с Шекспиром, и с Мольером, и с Булгаковым. Всё это было связано, и музыка, мы не отделяли одного от другого. Тут главным было поймать то, что тебе должно принадлежать, на чём ты там стоишь в конкретной сцене, и не отойти далеко. Хотя импровизацию Эфрос всегда поддерживал. Помню, в «Мизантропе» я не понимала, зачем актёр, который играл слугу, начинал кувыркаться на мате. А Анатолий Васильевич говорил: «Ну, ему нравится. А если актёру нравится, то ему надо разрешить».
– А какие спектакли Эфроса вам кажутся недооценёнными?
– Я не знаю… Во многих спектаклях я была внутри, поэтому мне сложно сказать…
А! Помню своё зрительское впечатление от постановки «Ромео и Джульетта». Мы приехали на гастроли в Ригу, и спектакль играл второй состав. Я смотрела с пятого яруса и вдруг увидела площадку, словно расчерченную разными геометрическими фигурами. В этом пространстве перемещались Ромео и Джульетта. В сцене на балконе во второй части Джульетта по диагонали сбегала к нему вниз, скорее даже вылетала. Это было так красиво! Как балет. Эфрос музыкально разъял сцену.
– Про вашу Лизу в спектакле «Брат Алёша» тоже писали, что она словно летает.
– Да, по сюжету Достоевского моя героиня не может ходить. Как воплотить это на сцене? Просто кататься на инвалидной коляске? Эфрос руководил мной: «Перемещайтесь из одного угла в другой, а теперь быстрее, а теперь медленнее». Анатолий Васильевич сам задавал ритм, искал внешнюю форму тому состоянию, в котором находится человек, стеснённый в движениях.
– Что из сказанного лично вам или написанного Анатолием Васильевичем до сих пор вам помогает каждый день?
– Эфрос всегда следил за нравственными проявлениями актёров. Если актёр зазнавался, он давал ему это почувствовать, или наоборот, поддерживал, если актёр впадал в депрессию. Ведь наша профессия – очень опасная, многие не выдерживают психологического внедрения в материал, в персонажа. Тут нужна какая-то культура обращения с этими материями, умение держать равновесие. Вот Эфрос давал это равновесие. По крайней мере, мне – точно.
Анатолий Васильевич в последние годы своей жизни, по-моему, жалел людей. Ему всех было жалко. Ему было жалко актёров Театра на Таганке, ему было жалко вообще население нашей страны, потому что шёл конец 80-х годов, жили все неважно. Он как-то умел не гневаться. Он мог рассердиться разве что в том случае, если речь шла о наглости и хамстве. Вот этого он терпеть не мог.
Фото Игоря Александрова и из свободных источников
Генеральный спонсор театра – Банк ВТБ
Также будет интересно:
5 ролей Ольги Яковлевой в Художественном театре
Софочка и Сима. К юбилеям Софьи Гиацинтовой и Серафимы Бирман
Алиса Коонен. В поисках судьбы