Здравствуйте, мои дорогие! Светлояра вам сияет, Дзен свой сказкой наполняет. Сегодня история будет не совсем обычная. И смешная, и грустная, и очень важная. Потому что поговорим мы о том, что не спрятано в сундуках, не варится в котлах, не шьётся иголками. Поговорим о словах. О тех, что летят быстрее ветра, а ранят больнее стрелы. Усаживайтесь поудобнее, сказка про Словесные Стрелы начинается...
В Деревянном Посаде жизнь текла мирно и ладно. Матрешка Маша с домовёнком Тишкой блины пекли, Ванятка маме помогал, солдатики в домино стучали, а по вечерам все собирались у Книжного Шкафа и читали вслух.
И всё бы хорошо, да появился в Посаде новый житель.
Звали его Фома. А точнее — Фома-Кураж, потому что он всё время храбрился, задавался и любил повторять: «Я что хочу, то и ворочу!»
Фома был игрушечным Петухом. Да не простым, а ярким-преярким: гребешок огнём горит, хвост семицветный веером, шпоры начищены до блеска, а голос — ну прямо труба иерихонская. «Ку-ка-ре-ку!» — так что стёкла дрожали.
Приехал Фома из дальних краёв, где петухов уважают и боятся. И с первого же дня начал он в Посаде свои порядки устанавливать.
— Эй, ты, Матрешка круглая! — крикнул он Маше, когда она мимо проходила. — Чего ты как колобок катишься? Похудела бы, что ли, а то в дверь не пролезешь!
Маша остановилась, покраснела, ничего не ответила и пошла дальше. А Фома хохочет, довольный.
— А ты, Петрушка-колпак! — заорал он вечером на площади. — Что у тебя на голове? Гнездо аиста? Снял бы это безобразие, пока все не ослепли!
Петрушка засмеялся, отмахнулся:
— А мне нравится! Зато я самый заметный!
Фома удивился, что Петрушка не обиделся, и решил зайти с другой стороны:
— Заметный ты, потому что дурачок заметный! Колпак дурацкий, сам дурацкий, и дудка твоя дурацкая!
А Петрушка опять смеётся:
— Ну дурачок и дурачок! Зато весёлый! А ты, Фома, больно серьёзный. Может, тебе тоже колпак с бубенцами подарить?
Фома аж поперхнулся от злости. Петрушку было не пронять.
Но Фома не унимался. Он быстро понял, что все игрушки разные. Кто-то, как Петрушка, на обидные слова только отшучивается. Кто-то, как солдатики, вообще внимания не обращают — строем прошли и всё. А кто-то...
Ванятка как раз на крылечке сидел, деревянного кораблик строгал. Фома подошёл, покрутился, посмотрел.
— Эй, мелюзга! — закричал он. — Чего ты там строгаешь? У тебя руки из одного места растут? Это не кораблик, а корыто какое-то! Никогда ты нормальный корабль не сделаешь, потому что руки-крюки и голова соломой набита!
Ванятка замер. Опустил голову. Кораблик из рук выпал. Встал и ушёл в дом, ни слова не сказав.
Фома даже расстроился: обижать того, кто не огрызается, совсем неинтересно.
— Ну и ладно, — махнул крылом. — Пойду к той кукле нарядной, что пироги печёт.
А Ванятка пришёл домой, сел в уголок и заплакал. Тихо так, чтобы мама не слышала. Но мама-кукла всё слышит. Подошла, обняла:
— Что случилось, сыночек?
— Я кораблик делал, — всхлипнул Ванятка. — А Фома сказал, что у меня руки-крюки и никогда ничего не получится. Может, и правда не получится? Может, я зря стараюсь?
Мама прижала его крепче:
— Глупенький. Фома — петух залётный, языком мелет, что попало. А ты делай своё дело. И кораблик у тебя замечательный получается.
Но Ванятка всю ночь не спал, всё думал про руки-крюки. И кораблик свой больше не строгал — забросил под лавку.
На следующее утро Фома разошёлся не на шутку. Увидел Матрешку Машу, которая с Тишкой разговаривала (Тишка, как всегда, изнутри торчал), и давай хохотать:
— Ой, не могу! Матрешка с довеском! Ты чего, Маша, домовенка съела или животик вырос от обжорства?
Маша побелела. Схватилась за бока, прикрывая Тишку. А Тишка обиделся — он же не животик, он личность!
— Сам ты довесок! — крикнул Тишка и нырнул внутрь.
Маша заплакала и убежала. Фома довольно рассмеялся и пошёл дальше, ища новую жертву.
А вечером случилось то, что случилось.
Сидели игрушки на площади, книжки читали при свете волшебных фонариков. Фома подошёл, покрутился, ему скучно стало. Подлетел к Ванятке (тот книжку держал, но не читал — всё про свои руки-крюки думал) и как заорёт прямо в ухо:
— Ку-ка-ре-ку! А вот и наш кораблестроитель! Что, так и не достроил своё корыто? Я же говорил — руки не из того места! Из тебя только ложки строгать, да и то поварёшки кривые!
Ванятка вздрогнул, книжка упала. Он посмотрел на Фому, губы задрожали, но он смолчал.
А мама-кукла не смолчала. Встала, подошла к Фоме и сказала тихо, но так, что все услышали:
— Замолчи, Фома. Ты не знаешь, что говоришь. Словами можно так ранить, что и не залечишь.
— А чего сразу ранить? — удивился Фома. — Я же по-дружески, по-простому. Правду говорю. А если кому-то правда не нравится — это не мои проблемы. Подумаешь, слова! Сказал и забыл.
— Не забыл, — раздался голос.
Все обернулись. На краю площади стояла Волшебница Светлояра. В руках она держала прозрачный колокольчик, внутри которого что-то сверкало и переливалось.
— Ты думаешь, Фома, что слова — это пустое? — спросила она. — Ветер подул — и улетели? А вот смотри.
Она подошла к Ванятке, наклонилась и приложила колокольчик к его груди. Колокольчик засветился, и все увидели: в Ваняткиной груди, прямо там, где сердце, торчит маленькая острая стрела. И стрела эта была не железная, не деревянная — из звука, из воздуха, из Фоминых слов.
— Вот, — сказала Светлояра. — Видите? Словесная стрела. Фома её пустил, когда сказал про руки-крюки. И засела она глубоко.
— Подумаешь, — фыркнул Фома, но уже не так уверенно. — Вытащить можно. Извиниться. И всё.
— А ну попробуй, — предложила Светлояра.
Фома подошёл к Ванятке, наклонился и сказал:
— Ну... Ванятка... я это... того... извини, если что не так. Я же пошутил. Не бери в голову.
Светлояра снова приложила колокольчик. Стрела даже не шелохнулась.
— Не работает, — покачала головой волшебница. — Извинения — это хорошо. Но они как пластырь на глубокую рану. Сверху заклеили, а внутри всё болит. Ванятка, скажи, ты простил Фому?
Ванятка подумал и тихо сказал:
— Не знаю. Словами простил. А внутри... внутри всё равно болит. Я теперь боюсь кораблик строгать. Вдруг и правда криво получится? Вдруг он прав?
Фома побледнел под своими яркими перьями.
— А ну-ка, — сказала Светлояра, — подойди к Петрушке. Ты же его тоже обижал. Посмотрим, что у него.
Подошли к Петрушке. Приложили колокольчик — а там чисто, ни одной стрелы. Только бубенчики звенят.
— А Петрушка почему не ранился? — удивился Фома.
— Потому что Петрушка — человек-праздник, — объяснила Светлояра. — Он в себе уверен, он себя любит. Его твои слова как горох об стенку. А Ванятка — он маленький, он только учится, он в себя ещё не верит до конца. Ты в самое больное попал.
Подошли к Матрешке Маше. Приложили колокольчик — и ахнули. У Маши внутри целых три стрелы торчало. Про «колобка», про «довесок» и про «животик».
— Ой, — сказала Маша и заплакала. — А я думала, я не обижаюсь. Я думала, я сильная. А оно вон как... Всё внутри болит. И Тишка теперь изнутри боится высовываться — вдруг опять обзовут?
Фома стоял ни жив ни мёртв. Он не знал, что так бывает.
— Я же... я же не со зла, — прошептал он. — Я же просто... болтаю. Язык без костей. Я думал, это весело — подшучивать.
— Весело, когда все смеются, — сказала Светлояра. — А когда один смеётся, а остальные плачут — это не веселье, это издевательство. Запомни, Фома: слова — они как семена. Что посеешь, то и пожнёшь. Посеешь доброе слово — вырастет дружба. Посеешь злое — вырастет боль. И никакими извинениями боль не выдернешь, если она уже проросла.
Наступила ночь. Игрушки разошлись по домам. Фома остался один на площади. Сидел под Книжным Шкафом и молчал. Впервые в жизни он молчал.
Утром он пошёл к Ванятке. Принёс красивую деревянную щепку — гладкую, пахучую, кедровую.
— Возьми, — сказал тихо. — На кораблик. У тебя получится. Я... я погорячился. Ты прости, если сможешь. Я буду стараться, чтобы ты простил. Долго буду стараться. Сколько надо.
Ванятка посмотрел на щепку, на Фому. Помолчал. Потом взял.
— Я подумаю, — сказал он. — Мне надо время.
Фома кивнул и пошёл к Маше. Принёс ей новый платочек — яркий, с цветами.
— Маша, прости меня, дурака. Ты самая красивая матрёшка в Посаде. И Тишка твой — не животик, а самый лучший домовёнок. Я просто завидовал, наверное. Что у тебя друг есть, а у меня никого.
Маша посмотрела на Фому, вздохнула:
— Словами теперь не поможешь, Фома. Делами надо доказывать.
— Буду, — пообещал Фома. — Честное петушиное.
Шло время. Фома действительно старался. Перестал обзываться. Если хотел пошутить — думал сначала, а потом уже говорил. Помогал Ванятке кораблик строить . Маше дрова колол, Тишку изнутри не дразнил, даже подружился с ним.
А стрелы? Стрелы потихоньку таяли. Не сразу. Очень медленно. Ваняткина стрела исчезла только когда кораблик был готов, когда Фома первый похвалил его, когда Ванятка сам себе поверил. Машины стрелы рассосались, когда она увидела, что Фома правда изменился, что он больше не смеётся над её полнотой и не дразнит Тишку.
Но следы остались. Маленькие такие шрамики. Не болят, но напоминают.
— Знаешь, — сказал как-то Фоме Ванятка. — Ты теперь другой. Хороший. А те обиды всё равно помнятся. Я, например, всё помню. Я не злюсь, но помню. И когда ты рядом, я иногда напрягаюсь — вдруг опять начнёшь?
— Не начну, — тихо сказал Фома.
— Я знаю, — кивнул Ванятка. — Но помнить-то всё равно буду. Так уж устроено.
Фома вздохнул и пошёл к Книжному Шкафу. Долго сидел, читал. Особенно одну книгу — про то, как люди друг друга понимают.
Запомни, Дружок!
Слова — не воробьи, вылетят — не поймаешь.
Словом можно вылечить, словом можно ранить.
Прежде чем сказать — подумай головой:
Кому-то станет весело, а кому-то — больно.
Извиниться можно, рану залечить —
Но шрамик всё останется, будет вечно жить.
Берегите близких, берегите речь,
Чтоб потом не пришлось сердце беречь!
Фома теперь самый вежливый петух в Деревянном Посаде. Иногда, правда, прорывается у него желание пошутить остро, но он сразу язык прикусывает. А игрушки его приняли. Потому что кто ошибся и исправился — тот молодец. Но кто с первого раза добрым был — тот вообще умница.
Ванятка достроил кораблик. Красивый получился, с парусами. Назвал его «Словечко». И всем говорит:
— Мой кораблик плавать будет по морям, но никогда никого не обидит. Потому что я знаю, как это больно.
А я, Волшебница Светлояра, вам скажу: следите за словами, мои хорошие. Они сильнее кулаков, острее ножей, быстрее ветра. И помните: даже самое искреннее «прости» не стирает память о боли. Лучше сразу говорить так, чтобы слово «прости» не понадобилось.
Вот и сказке конец, а кто слушал — берегите язык, он же не железный!