Два года подряд выжженная донская степь стонала под ударами восточного ветра. Два года подряд засуха, словно безжалостная старуха, вылизывала мужицкие поля дочерна, оставляя после себя лишь пыль и колючую горечь. Вслед за ней по хуторам и станицам шагал голод — огромный, слепой, безглазый. Он шарил костлявыми руками по дворам, заглядывал в окна и душил людей, и Алешке чудилось, что вот-вот его холодные пальцы сомкнутся на его собственном сердце .
Алешке было четырнадцать, но выглядел он на десять, не больше. Голод сделал своё дело: ноги опухли и казались чужими, живот раздулся, а кожа на лице обтянула скулы туго, как сохлая вишневая кора. Глаза провалились глубоко внутрь, и в них застыла пустота. Вот уже пятый месяц он не видел хлеба .
В то утро удача, страшная и жестокая, сама пришла к нему в руки. У плетня, возле канавы, лежал ещё тёплый трупик жеребёнка — соседская кобыла, напуганная хуторским бугаем, выкинула его. Алешка, шатаясь от слабости, сидел рядом и смотрел на эту тушку, и от радости у него кружилась голова. Попробовал поднять — не хватило сил. Побежал домой за ножом, а когда вернулся, на добыче уже клубилась свора собак, раздирая розоватое мясо. С нечеловеческим криком Алешка кинулся на псов, разогнал их и, собирая по кускам всё, до последней тонкой кишочки, по частям перетаскал домой .
В тот же вечер младшая сестрёнка Нюра, наевшись волокнистого, непривычного мяса, умерла. У матери не было сил плакать. Они с Алешкой отнесли худенькое тельце в канаву за садом и кое-как присыпали землёй. А наутро соседский мальчишка равнодушно сообщил Алешке, что собаки отрыли Нюрку и «середку у ей выжрали» .
Смерть пришла в дом снова через неделю. Старшая сестра, Полька, не выдержав мук голода, залезла в хату к богатой соседке Макарчихе. Нашла в печи чугунок со щами и, хлебая прямо через край, наелась до отупения, тут же уснув у тёплой печки. Вернувшаяся Макарчиха, завидев девчонку, озверела. Схватив тяжёлый утюг, она молча и страшно била Польку по голове, по лицу, по иссохшей груди. Алешка видел из-за плетня, как соседка поволокла безжизненное тело к старому колодцу и сбросила в него .
В ту же ночь Алешка, движимый уже не разумом, а животным инстинктом выжить, перелез через плетень к Макарчихе. Он спустился в погреб и, как Полька накануне, жадно припал к крынке с молоком. Но Макарчиха, словно ждала этого, тяжело рухнула в погреб. В руках у неё был шкворень. Удар — и мир погас для Алешки. Очнулся он уже на берегу реки, куда соседка, решив, что убила мальчишку, отволокла его тело и бросила в ил у воды .
Наутро была Троица. Макарчиха, принарядившись в цветастую шаль, пришла к Алешкиной матери — торговать хату. Девка у неё на выданье, нужен зять, а своего дома нет. Войдя в горницу, она окликнула Анисимовну, лежавшую на кровати. Та молчала. Макарчиха тронула её за руку и отшатнулась — рука была холодной, трупной. В этот момент в дверях появился Алешка, чудом выживший, еле державшийся на ногах. Он посмотрел на соседку и прошептал пересохшими губами: «Не убивай меня...» Макарчиха, испугавшись, выскочила вон .
Алешка остался один. Мать умерла, сестер не было, хата и двор давно проданы той же Макарчихе за горсть муки. Голод гнал его дальше. Он побрёл к амбарам заготконторы, откуда сквозь щели сыпалось зерно. Прижимаясь к земле, он дождался, когда сторож отвернется, подбежал и стал жадно жевать сырую пшеницу. Его схватили. Привели к политкому Синицыну .
Синицын, высокий, усталый человек в пыльной гимнастерке, не стал его бить и не прогнал. Он внимательно посмотрел на истощенное лицо мальчика, на его страшную, загноившуюся рану на голове (там, где ударила Макарчиха, в ране уже копошились черви) и сделал то, чего Алешка уже не ждал от людей — накормил. Пареной пшеницей с маслом. Алешка ел и смотрел на Синицына с такой благодарностью, на которую способны только умирающие от голода дети. Синицын обработал ему рану, и с того дня между ними завязалась дружба, робкая и немногословная со стороны мальчика и твёрдая, отеческая — со стороны политкома .
Когда Алешка немного окреп, его заметил хуторской богатей Иван Алексеев. Приметил, как мальчишка старательно пасёт лошадей, и позвал к себе в работники. За харчи, за обувку какую ни на есть. Алешка согласился. Денег у него не было, идти было некуда, а Синицын не мог держать его при себе вечно .
У Алексеева Алешка работал от зари до зари. И на покосе, и на молотьбе, и со скотиной. Хозяин, заложив руки за кушак, только погуливал по двору да покрикивал. А за любую провинность, за малейшую оплошность бил. Бил жестоко, со смаком. Алешка терпел. Стиснув зубы, он терпел нечеловеческую усталость, когда к вечеру руки и ноги гудели и не гнулись, терпел побои. Лишь иногда, улучив минутку, убегал к Синицыну в заготконтору или в клуб, где собирались комсомольцы. Там читали газеты, спорили, пели песни о новой жизни. Алешка слушал, затаив дыхание, и сердце его отогревалось. Узнав, куда бегает мальчик, Алексеев взбесился. Он избил его снова и пригрозил вышвырнуть на улицу, если тот хоть ногой ступит в клуб .
Однажды ночью Алешка проснулся от голосов. К хозяину приехали верховые. Сквозь щель в сарае он увидел вооружённых людей и услышал обрывки разговора. Они говорили про клуб, про то, что «всех красных» надо застать врасплох и перерезать. Банда! Алешка похолодел. Едва рассвело, он, рискуя быть замеченным, бросился к Синицыну .
Синицын действовал быстро. Алексеева тут же заперли в сарае, а в клубе и вокруг него организовали засаду. Синицын сунул Алешке винтовку и коротко объяснил, как стрелять. Алешка, трясущимися руками, но с бешено колотящимся сердцем, встал в цепь вместе со взрослыми .
Налёт бандитов захлебнулся. Встретив дружный отпор, они бросились врассыпную. Двое засели в крайней хате и отстреливались, прикрываясь заложниками. Нужно было выкурить их. Синицын подозвал Алешку.
— Ты маленький, — сказал он, — проползёшь незаметно. Кинешь гранату в дверь. Сумеешь?
Алешка кивнул. Граната была тяжёлой, холодной и скользкой. Он пополз по канаве, прижимаясь к земле, чувствуя, как колотится сердце где-то у самого горла .
Добравшись до сарая напротив хаты, он выдернул чеку, прицелился... И в этот миг дверь распахнулась. На порог шагнули двое — один из них держал на руках маленькую девочку лет четырёх. Она испуганно моргала, уткнувшись лицом в плечо бандита. Из-за спины выглядывала женщина, наверное, мать, с искажённым ужасом лицом, и кричала, заламывая руки.
— Не стреляйте! — заорал бандит. — Дитя убьёте!
Алешка замер. В руке у него была граната с выдернутой чекой. До взрыва оставались секунды. Бросить — и осколки изрешетят и бандитов, и эту девчонку, и ту женщину. Не бросить — взорвётся прямо здесь, рядом с ними, и всё равно их убьёт. И тогда он вспомнил слова матери: «У кого зубы большие и редкие, у того сердце мягкое». У Алешки были такие зубы. Не раздумывая больше, он лёг на гранату животом и закрыл лицо ладонями .
В то же мгновение его отшвырнуло в сторону что-то сильное. Это Синицын, увидев, что мальчик не бросает гранату, бросился к нему и успел оттолкнуть его ногой, а гранату отбросить прочь. Грохнул взрыв. Алешка потерял сознание .
Очнулся он через несколько дней в больнице. Грудь саднило, дышать было больно — осколок всё-таки задел его. Рядом, на стуле, сидел Синицын. Лицо у него было усталое и светлое. Увидев, что Алешка открыл глаза, он улыбнулся и протянул ему маленькую красную книжечку.
— Держи, Алёшка. Теперь ты комсомолец. За твоё сердце. За твоё доброе, человеческое сердце, — сказал Синицын, и Алешка увидел, как по его щеке, едва заметно, скатилась слеза .
Алешка взял книжечку, прижал её к груди, туда, где под бинтами билось его большое сердце, пережившее голод, смерть, жестокость, но сумевшее сохранить в себе самое главное — любовь и жалость к живому.
