Родина. Весна.
Вот и рассвет. Туман ползет с низины,
как нищий, что заглядывает в окна,
не смея попросить. Мои равнины
все так же спят, накрывшись тьмой промоклой.
Проснешься — слышен дальний гул трамвая,
везет людей на смену, как на плаху.
Моя страна — она всегда такая:
то полная неясного размаха,
то сжатая до точки, до ларька,
где очередь ворчит, куря у входа.
Здесь вечность, как пустая борозда,
ждет не зерна, а нового развода
холмов с рекой. И это — навсегда.
Мои леса чернеют по буграм,
как частокол, оставленный дружиной.
В них эхо бродит по тропинкам, скинув времени ботинки. И шум по утрам —
не пенье птиц, а скрип земной оси,
ржавевшей от проливных дождей.
Здесь человек выходит на боси
и смотрит вдаль: не видно ли вестей?
Мои поля, разбухшие от влаги,
лежат, как скатерть после долгой спячки.
Ни зелени, ни нежности. Овраги
хранят еще остатки снежной сдачки.
И жалко все: и этот чахлый куст,
и провода, поющие на ветре,
и то, что воздух здесь немного пуст,
и то, что небо в сером, как в коклюше, в пепле.
И люди — да, вредней не сыщешь, что там.
Они ворчат на власть, на цены, на соседа.
Слова порой разносят, как по нотам,
и радость здесь — как редкая победа.
Здесь каждый сам себе и враг, и лекарь.
Тоска — как воздух: ею и дыши.
Но если грянет в полночь час расплат,
придут с простой, немудреной наукой:
с горячим чаем, с хлебом на столе,
с рассказом, кто где умер, кто родился.
И в этом вся история в тепле,
и в этом ты навеки утвердился.
Весна. Рассвет. И воздух так жесток,
что слезы выступают, сам не знаешь отчего.
Ты плачешь не от счастья, а от того,
что это всё — твой дом, твой приговор,
твой вечный пригород, твой разговор
с пустым ведром, что ставишь под капель.
И за окошком, где уже светлеет,
все та же, все родная канитель.
И сердце, как синица, в ней леденеет
и оттаивает. И ты себе не врешь:
страна моя, ты лучше всех, но где ж ты?
И сам себе под нос чуть слышно пьешь:
«Мои леса, мои поля, рассветы.
И люди вредные. Но всё же — не чужие.
И потому, наверное, — родные».
