Это случилось в прошлом году весной. Я копал траншею под водопровод на своем участке — дело было к вечеру, солнце уже садилось, комары начинали зудеть. Глубина была уже по пояс, я стоял в яме, выкидывая лопатой глину, и думал о том, что надо бы успеть дотемка. Тишина стояла деревенская, только лопата иногда звякала о камень.
И тут грохнуло.
Я даже не сразу понял, что это. Звук был такой, будто земля подо мной разорвалась — глухой, сильный удар, от которого заложило уши. Лопата выпала из рук. Сердце ушло в пятки, и я, не думая ни о чем, просто выпрыгнул из траншеи. Ноги сами понесли меня прочь от этого места, на улицу. Мысль была одна: «Газ? Война?»
Выбежал за калитку и замер.
У соседей, через один участок, полыхал дом. Огонь вырывался из окон второго этажа, крыша уже трещала, и искры летели в вечернее небо, как салют. Я стоял и смотрел, а в голове было пусто. Потом до меня дошло: там же люди!
Я перемахнул через их забор даже не открывая калитку. Подбегая к крыльцу, уже слышал вой сирены где-то далеко, но понимал — они не успеют. Крыльцо еще не горело, но дверь была заперта. Я долбил в нее плечом, пока она не поддалась. Внутри был ад: дым стоял коромыслом, внизу еще можно было дышать, но наверху… Наверху плакали дети.
— Есть кто живой?! — заорал я так, что сам себя испугался.
Сверху донесся приглушенный кашель и тоненький голосок: «Дяденька, помогите! Мы здесь!»
Я рванул на лестницу. Ступеньки уже нагрелись, перила обжигали руки. На втором этаже дым был такой, что хоть топор вешай. Я упал на четвереньки и пополз на звук. Нащупал дверь, открыл — комната была полна дыма, но в углу, у открытого окна, сидела женщина. Она была на сносях, живот уже большой, и она закрывала собой трех девчонок. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и ревели.
— Быстро! — я схватил самую младшую на руки, года три, не больше. — За мной!
Женщина смотрела на меня остановившимися глазами, но послушалась. Мы побежали вниз по лестнице. В этот момент где-то на кухне лопнуло стекло, и я понял, что времени нет совсем.
Я выскочил на улицу, передал девчушку какой-то подбежавшей женщине и кинулся обратно. Второй раз было страшнее. Потому что я уже знал, что там внутри. Я схватил двух других девчонок за руки, одну под мышку, и потащил их вниз. Они кашляли, плакали, но шли сами, цепляясь за меня.
Мать шла последней. Она держалась за перила, и я видел, как ей тяжело. Когда мы все вывалились на улицу, я обернулся. Весь первый этаж уже был в огне.
Мы отошли подальше, к забору. Я упал на траву, руки тряслись, в груди жгло от дыма. Рядом села соседка, гладила детей по головам и шептала: «Тихо, тихо, все живы». Она смотрела на меня, и в глазах у нее стояли слезы. А я смотрел, как горит её дом, и думал: «Господи, как же я успел? Еще бы минута...»
Подъехали пожарные, залили все водой. Потом приехала скорая, их всех увезли в больницу проверять. А я пошел домой, сел на край своей недокопанной траншеи и просидел так до темноты. Лопата валялась на земле, и я смотрел на нее, как на какую-то древнюю реликвию.
На следующий день ко мне пришел соседский дед, отец той беременной женщины. Он долго молчал, потом протянул руку и сказал всего одно слово:
— Спасибо.
А я ответил:
— Да ладно... я просто испугался. Сначала взрыва, потом — что не успею.
Так мы и стоим теперь. Я копаю свою траншею, а они отстраивают новый дом. Девчонки, как меня видят, бегут обниматься. А мама их, Галия, носит ребенка. Говорит, что если бы не я, не знает, как бы все обернулось.
А я знаю. Все так и обернулось, как надо.