На административной карте Французского Судана образца 1930 года есть место, где граница между двумя провинциями просто обрывается. Линия идёт, идёт — и растворяется в пустоте. Никаких пунктиров, никакого продолжения. Только белое поле с пометкой «désert». Чиновник, чертивший карту, очевидно, решил, что там нечего делить — и оказался прав в том смысле, который имел в виду. Но совершенно не прав в другом.
Именно это белое место 24 декабря 1985 года стало поводом для войны.
Мали атаковало Буркина-Фасо. Обе страны числились в первой десятке беднейших государств мира. Обе жили в долг. Обе не платили государственным служащим. Между ними лежала полоска пустыни 160 на 30 километров — с тремя деревушками, редкими акациями и температурой воздуха плюс 45 градусов в тени. Тени там тоже почти не было.
История этой войны — поразительно честный рентгеновский снимок того, как работают территориальные конфликты на самом деле.
Откуда взялась граница, которой не было
В начале XX века французская колониальная администрация занималась разграничением своих африканских владений. Задача выглядела технической: взять карту, провести линии, подписать документы. На практике это часто означало следующее.
Сотрудник географического бюро в Париже смотрел на карту Сахары и видел перед собой несколько квадратных сантиметров бежевого цвета без единой пометки. Граница между двумя административными единицами должна была пройти именно здесь — но где именно «здесь», не знал никто: ни картограф, ни его начальник, ни экспедиции, которых в этих местах не было. Чертилась приблизительная линия. Или не чертилась вовсе: «désert» — и ладно, разберёмся позже.
Позже не разобрались. Когда французские колонии в Западной Африке одна за другой получали независимость — Судан в 1960 году стал Мали, а Верхняя Вольта в том же году обрела суверенитет (и лишь в 1984 году превратится в Буркина-Фасо при Томасе Санкаре) — административные границы колониальной эпохи по принципу «uti possidetis» автоматически превратились в государственные. Включая белые места на картах.
Полоса Агашер — 160 на 30 километров в Сахеле, там, где Мали граничит с Буркина-Фасо, — оказалась именно таким белым местом. Две страны смотрели на неё и видели разные линии. Обе могли предъявить документы французского колониального периода. Документы противоречили друг другу, потому что исходно составлялись на скорую руку и без выезда на местность.
Зачем воевать за то, чего нет
Агашер — это четыре горсти камней, несколько кустов акации, три деревушки и туареги-кочевники, которые в принципе не признают никаких границ и перемещаются так, как диктует скот и вода. Среднегодовое количество осадков там ничтожно. Земледелие невозможно. Постоянного населения в современном смысле нет.
Зачем тогда воевать?
Ответ прост и одновременно поучителен. В какой-то момент у полосы Агашер появилась репутация: говорили о нефти, газе, уране, марганце. Никто не проводил геологической разведки. Никто не предъявил ни одного результата анализа. Но слух о подземных богатствах оказался достаточным, чтобы превратить белое место на карте в предмет национальных амбиций. Это классический механизм: ценность создаётся не реальным содержанием, а ожиданием содержания.
Для правительств обеих стран это ожидание стало удобным инструментом. Когда внутренняя ситуация становилась тяжёлой — а она в обеих странах была тяжёлой перманентно, — спор об Агашере давал возможность переключить общественное внимание. Пресса писала о несправедливых претензиях соседа. Военные получали повод продемонстрировать значимость. Население думало о территориальном споре, а не о том, что ему снова не заплатили зарплату.
1974 год: репетиция, из которой вырос герой
Первый вооружённый эпизод произошёл в 1974 году. Переговоры о границе зашли в тупик, обе стороны послали войска. Столкновения были скоротечными: несколько перестрелок, единичные потери с каждой стороны, никаких решительных побед. Малийская армия была несколько лучше оснащена и потеснила вольтийские части — но занять было нечего, и она вернулась.
Однако из этой незначительной стычки вышел один важный персонаж. Молодой лейтенант Томас Санкара командовал вольтийским подразделением, которое не разбежалось в отличие от соседних частей, а держало позиции. Газеты Уагадугу не имели других новостей с фронта — и Санкара стал героем. Без особых военных заслуг, просто потому что не отступил там, где другие уже ушли.
Это имело долгосрочные последствия. Военная репутация открыла Санкаре политическую карьеру. В 1983 году он возглавил государственный переворот в Верхней Вольте и пришёл к власти. В 1984 году переименовал страну в Буркина-Фасо — «страну честных людей» на языках моси и диула. Провозгласил революцию: вместо министерских лимузинов — Renault 5, вместо традиционных привилегий — «комитеты защиты революции», права женщин, борьба с коррупцией. Это была необычная африканская диктатура — с реальными социальными программами и харизматичным лидером, которого впоследствии будут называть «африканским Геваром».
Санкаровская Буркина-Фасо к 1985 году была занята строительством социализма, вакцинированием населения и посадкой деревьев в Сахеле. Граница с Мали оставалась незаживающей занозой — но не главной проблемой.
Декабрь 1985: повод нашёлся сам
Санкара послал в полосу Агашер переписчиков населения. Это была вполне бюрократическая процедура: новое государство хотело знать, сколько людей живёт на его территории, в том числе и в спорных районах. Несколько чиновников с бланками отправились считать туарегских пастухов.
Мали расценило это как провокацию. Президент Муса Траоре — человек, сумевший пережить всю чехарду переворотов 1960–70-х годов и удержаться у власти дольше остальных, — счёл, что жест Санкары является намеренным обострением. Или счёл удобным так считать: его собственное положение внутри страны к концу 1985 года было неустойчивым. Экономический кризис, недовольство государственных служащих, нарастающая напряжённость. Небольшая победоносная война могла бы помочь.
24 декабря 1985 года — в сочельник — малийские войска перешли границу. Восемьдесят танков двинулись на Агашер.
Санкара в ответ отправил двадцать танков. Преимущество в технике он рассчитывал компенсировать партизанской тактикой — очень популярной в то время среди левых африканских режимов, вдохновлённых вьетнамским опытом. На практике ни та ни другая сторона не имела особого желания воевать по-настоящему.
Пять дней войны и сто гражданских жертв
Боевые действия продолжались пять дней. Стороны перестреляли часть боеприпасов, повредили несколько единиц техники, оккупировали несколько точек на карте. Собственно военных потерь с обеих сторон оказалось немного.
Основные жертвы этой войны были мирными. Малийская авиация — около пятнадцати МиГ-21 советского производства, — совершая боевые вылеты, нанесла удар по рынку в буркинийском городе Уахигуя. Город находился в 200 километрах от зоны конфликта. Ракетный удар по рынку унёс около ста жизней — исключительно гражданских.
Это, пожалуй, самая красноречивая деталь всей истории. Истребители, закупленные на деньги, которых в стране не было, поразили рынок, где люди просто торговали. Ни военного смысла, ни стратегического результата — только сто человек, которые пришли в обычный рыночный день и не вернулись домой.
30 декабря, через шесть дней после начала, стороны при посредничестве Нигерии согласились на перемирие. В январе 1986 года войска вернулись в казармы. Итог: около 400 погибших с обеих сторон, в основном мирные жители. Полоса Агашер осталась спорной — ровно так же, как была до войны.
Чего добились: внутренняя политика как настоящая цель
Результаты войны с военной и территориальной точки зрения — ноль. Ни одна из сторон не получила Агашер. Ни одна из сторон не достигла ни одной декларируемой стратегической цели.
Результаты с точки зрения внутренней политики — другое дело.
В Мали в дни войны планировалась всеобщая забастовка государственных служащих, месяцами не получавших зарплату. Забастовка не состоялась: когда страна воюет, бастовать неприлично. Муса Траоре получил несколько месяцев социального мира.
В Буркина-Фасо население, которое устало от репрессивных действий революционных «комитетов защиты» на местах, временно сплотилось вокруг Санкары перед лицом внешней агрессии. Патриотический подъём заглушил внутреннюю критику.
Обе стороны получили ровно то, за чем шли. Война была инструментом внутренней политики, завёрнутым в территориальный спор.
Суд, который решил за час то, что не могли решить двадцать лет
Параллельно со всей этой историей шёл другой процесс — гораздо более медленный, но в итоге оказавшийся единственным работающим. Ещё в 1983 году обе страны передали спор о границе в Международный суд ООН в Гааге. Это потребовало сбора колоссальных для обеих стран судебных расходов — международные судьи не соглашаются на обещания, — изучения сотен старых французских колониальных документов, картографических экспертиз и долгих слушаний.
В декабре 1986 года — через год после войны — суд вынес решение. Оно было обескуражительно простым. Суд взял полосу Агашер целиком и разделил её пополам. Черта посередине. Каждому по половине пустыни.
Именно это предлагал здравый смысл с самого начала. Именно это мог сделать любой переговорщик за один час в 1960 году, сразу после независимости. Но не сделал — потому что за эти двадцать пять лет слишком много людей вложило в спор слишком много политического капитала, чтобы согласиться на очевидное.
Обе страны приняли решение суда. Граница была нанесена на карты окончательно. С тех пор в Агашере не было ни одного нового вооружённого конфликта.
Что нашли в пустыне — и чего не нашли
Нефти в полосе Агашер не нашли. Газа тоже. Урана — нет. Марганца — нет.
Разведочные работы в регионе проводились в разное время — без значимых результатов. По состоянию на начало XXI века полоса остаётся тем, чем была всегда: 4800 квадратными километрами сахельской пустоши с несколькими пастбищами для скота туарегов и температурой воздуха, при которой не хочется ни думать о политике, ни воевать.
Единственное, что здесь точно есть, — это граница между Мали и Буркина-Фасо, нанесённая на карту в 1986 году международным судом. Она проходит ровно посередине полосы. Черта по решению гаагских судей.
Тот самый чиновник французского колониального географического бюро, который в начале XX века отказался рисовать линию через пустыню и пошёл обедать, формально оказался прав: граница в конечном счёте была проведена именно так, как он и предлагал — произвольно, по воображаемой средней линии, без привязки к рельефу, водным источникам или человеческим поселениям. Просто черта.
400 человек заплатили жизнью за то, чтобы прийти к выводу, который был очевиден с самого начала.
И вот вопрос, который эта история задаёт без ответа: если решение спора было настолько очевидным — просто поделить пополам, — почему ни одна из сторон не смогла прийти к нему сама за двадцать пять лет переговоров? Это особенность конкретного конфликта — или общий закон территориальных споров: чем дольше они длятся, тем невозможнее становится очевидное решение?