Я познакомилась с Аделаидой Петровной, будучи ещё совсем молодой и вопиюще наивной. Она была заведующей продуктового магазина, который только готовился к открытию. Шли отделочные работы, пахло свежей побелкой и предчувствием перемен. Нужно было помогать с выкладкой товара, докрашивать стеллажи и учиться работать с кассовым аппаратом.
Моя будущая начальница сразу выделила меня из толпы соискательниц: я ей понравилась, и симпатия была взаимной. Она произвела на меня приятное впечатление: высокая, статная женщина пенсионного возраста, сохранившая осанку античной статуи. Её гордостью были волосы — длинные, густые, тронутые благородной сединой и уложенные затейливыми фалдами в высокую причёску, которая казалась незыблемой, как скала. Аделаида всю жизнь проработала в торговле, и на пенсии не мыслила себя без приличного дохода. По иронии судьбы она оказалась моей соседкой - жила буквально через дорогу, и это придавало нашим отношениям налёт семейственности.
Коллектив подобрался стандартный для женского «серпентария»: восемь продавцов в две смены, бухгалтерия, грузчики и учредители, маячившие где-то на недосягаемом Олимпе. Взаимодействие в таком кругу — это всегда ходьба по минному полю. Нужно время, чтобы научиться взаимодействовать друг с другом.
Перед торжественным открытием магазина нам выдали красивую форму: белые с синим фартуки и белые пилотки. После эпохи "перестройки", дефицитов и нищеты, когда на полках гастронома стояла только морская капуста и сухари - новенькая мебель, изобилие хороших товаров и красивые, дружелюбные продавцы привлекали покупателей в обновленный магазин. Постепенно у нас появились постоянные покупатели, в коллективе все подружились и жизнь вошла в свою колею.
Аделаида Петровна была адептом "высокой" культуры и строгого порядка. Продавцы работали неделями по 12 часов. Чтобы коллектив не падал в голодный обморок, она организовала горячее питание. Раз в неделю мы скидывались по «десятке», и уборщица Наташа — добрая душа с вечно мокрыми руками — творила кулинарные шедевры из того, что Бог послал и что завскладом списал.
Обеденный перерыв в нашем магазине был сродни священнодействию в сельском приходе. Аделаида Петровна восседала во главе стола, как игуменья, строго следя за тем, чтобы мы не слишком вульгарно сербали из ложек. В тот день Бог послал макароны «Рожки», серые и суровые, как асфальт на подступах к магазину.
Я зашла в подсобку в разгар кулинарного процесса. Наташа как раз сливала воду из огромной кастрюли с макаронами. И тут из кабинета раздался зычный голос Аделаиды: — Наталья! Ты же помнишь, я просила не выливать воду! Оставь её мне!
Наташа, уже вылившая почти всё в раковину, не растерялась. Проявив чудеса шпионской находчивости, плеснула в кастрюлю сырой воды из-под крана, взболтала остатки крахмала и наполнила маленькую кастрюльку мутной жижей.
Когда во время трапезы Аделаида Петровна затребовала «макаронную воду», в комнате повисла пауза. Мы переглянулись. В мире высокой гастрономии это, возможно, называлось бы «демиглас из пшеницы твердых сортов», но в нашей подсобке это была просто мутная жижа, от которой обычно избавляются с облегчением. Наташа с лицом преданного пажа подала сей "эликсир" "королеве". В этот момент Аделаида царственно кивнула мне, безмолвно требуя салфетку, чтобы промокнуть благородные уста.
- Салфетки всё, закончились, Аделаида Петровна, - сказала я, протягивая ей рулон серой, пухлой туалетной бумаги «50 метров», которую я прихватила из отдела сопутствующих товаров. — Вот... альтернатива. Экологически чистая.
Аделаида Петровна замерла. Ее седые фалды, казалось, возмущенно дрогнули. Она посмотрела на рулон так, будто я предложила ей вытереться государственным флагом. Она поджала губы и изрекла:
- Следует культивировать культуру поведения в нашем обществе, — строго выговорила она, отрывая кусок «альтернативы».
И тут же, закрепив урок этикета, она поднесла кастрюльку к губам и издала громкий, сочный хлебающий звук. Она пила эту мутную смесь сырой воды и макаронной пыли с таким видом, будто это был коллекционный херес на приеме в посольстве.
Я смотрела в свою тарелку, боясь поднять глаза. В горле клокотал истерический смех, переходящий в икоту. Рядом Наташа-уборщица судорожно терла и без того чистый стол, подозрительно вздрагивая плечами.
И вот начались первые конфликты. В торговле, как в балете: на сцене все улыбаются и пахнут, а за кулисами — стертые в кровь ноги и интриги.
Одна из продавцов, очень бойкая, решив искать правды, позвонила учредителям с жалобой на заведующую. Те приехали из другого города, организовали собрание, участливо кивали головами, выслушивая претензии. К самой недовольной подключились и другие продавцы. Учредители выслушали и пообещали разобраться.
Аделаида Петровна сидела поникшая, и мне на мгновение стало её невыносимо жаль: казалось, её сейчас закидают камнями собственные подчинённые. У меня тоже накопились вопросы к методам Аделаиды, но когда очередь дошла до меня, я сказала, что претензий нет. Не люблю, когда стаей на одного.
Учредитель, седовласый мужчина с глазами грустного сенбернара, уезжая, поцеловал Аделаиде ручку.
Все радовались и были уверены, что теперь заведующую снимут. Но на следующее утро «революционерки», приводившие самые веские доводы, были уволены по собственному желанию, правда, без их желания. Жаль, девчонки были хорошие и работа им нравилась. Оказалось, Аделаида была старой боевой подругой одного из учредителей. Дружба, закаленная в эпоху дефицита и бартера, крепче любого кодекса. А старых друзей в торговле не меняют на расходный материал в виде продавщиц. Правда - это не математика. В ней нет четких формул. Это скорее кулинария: у каждого свой рецепт.
Моим рабочим местом был отдел бакалеи. Хлеб, крупы, сахар — основа мироздания. Хлеб привозили дважды в день. Утренний, «ночной», к обеду уже успевал остыть и загрустить. Зато послеполуденный прибывал прямо из печи: горячий, пахучий, с такой хрустящей корочкой, что покупатели теряли волю.
Аделаида Петровна, учуяв этот аромат, выходила из кабинета к покупателям, как лектор на трибуну. Она проводила среди народа «разъяснительную работу». Она, как оратор, живописала ужасы пищеварения: как мягкий мякиш ложится в желудке склизким комом, как он губителен для кишечника. — Полезен только черствый хлеб! — вещала она. — Культурный человек должен есть вчерашний хлеб. Люди, включая меня, с интересом слушали, завороженные физиологическими подробностями, кивали, но... как только лекция заканчивалась, дрожащими руками тянулись к обжигающим паляницам. Запах горячего хлеба сводил на нет воспитательные усилия и покупатели требовали свежайший хлеб.
Однажды перед отъездом в командировку Аделаида строго наказала: «Оставь мне хлеба к возвращению».
Днем привезли горячую партию хлеба. Она разлетелась за час. С чистой совестью я отложила для начальницы утреннюю паляницу — ту самую, «полезную», твердую, как убеждения старой коммунистки. Когда Аделаида вернулась и увидела свой паек, ее глаза налились кровью. — Почему он такой дубовый? — прошипела она. — Привоз был?
— Был, — ответила я с обезоруживающей искренностью. — Но вы же говорили, что горячий хлеб — это яд. Я, как Вы любите, Аделаида Петровна. Это же паляница, она просто зажаааристая...
Дальнейшее произошло мгновенно. Килограммовый снаряд «полезного хлеба» вылетел из ее рук с грацией ядра, выпущенного из пушки. С высоты ее громадного роста паляница неслась мне прямо в голову. Я чудом успела присесть под прилавок. Удар о стеллаж был такой силы, что зазвенели банки с консервами. Если бы не моя реакция, то не читали бы вы сейчас этот рассказ.. Культура поведения "аристократки" в тот момент окончательно проиграла инстинкту старой торгашки в метании тяжелыми предметами.
В какой-то момент мой организм сдался: режим без отдыха на сквозняках в сочетании с учебой в колледже сделал своё дело. И гайморит плавно перетекал в отит. А отит в коньюктивит. И так как продавцы не имеют право болеть, материальная ответственность и всё такое, я ходила по залу с красными глазами и распухшим носом, пока не поняла, что следующая остановка — стационар..
Аделаида, глядя на мой непрезентабельный вид, только брезгливо морщилась: — Что ты вечно киснешь? Гнилое у вас поколение, кволое. У тебя не жизнь, а малина! Вот я, в мои-то годы, никогда не болею!
Работодателя интересует не человек, а функция, которую ты выполняешь. Она стояла передо мной — монументальная, неуязвимая, как памятник самой себе. А я, глотая слезы обиды, в душе пожелала ей... в общем, много чего пожелала. Злость — плохой советчик, но отличный катализатор для высших сил.
А через неделю её увезли на скорой — пошли камни. Она выла от боли на весь магазин. А я не злорадствовала, а уяснила себе навсегда: бумеранг никто не отменял и нужно быть очень осторожной с пожеланиями. С тех пор я больше никогда не желаю ничего плохого даже тем, кто этого заслуживает. Жизнь разберется с ними без меня.
После выздоровления Аделаиду словно подменили. Она очень старалась и сделала мою жизнь невыносимой. Придирки и недовольство стали нормой; едва слыша звук её шагов, я покрывалась пятнами от стресса. Проработав там три с половиной года, я решила уйти. Коллега дала мне номер того самого главного учредителя из Донецка: «Позвони, расскажи всё, её по головке не погладят».
Я посмотрела на бумажку с номером и покачала головой. — Нет, — сказала я. — Я отдаю эту ситуацию в руки Богу. Если она виновата, Он рассудит. Я не буду.
Я уволилась и ушла в другой магазин. А через несколько месяцев в магазине грянул гром. Директор, обходя магазин, обратил внимание на одну позицию товара, который он недавно привозил . И этого товара оказалось больше раза в два. Он начал выяснять. Подняли накладные, прижали продавцов. Одна из них, рыдая, призналась: заведующая заставляла продавать «левый» товар без документов.
Учредители такого "кидалова" не поняли. Ребята в девяностые были серьезные. Аделаида Петровна там и плакала и падала на колени перед людьми, которым годами смотрела в глаза, обворовывая их за спиной. Разбор полетов закончился для неё удивительно мягко — её просто уволили с позором, учитывая ее возраст. А могли бы и посадить.
Позже, когда я видела ее на улице, я не хотела с ней здороваться. Я переходила на другую сторону дороги и могла вернуться назад и обойти квартал, чтобы только с ней не пересекаться. Не смотря на то, что Аделаида отравила мне жизнь в тот период, я ей благодарна. Совсем недавно рассказав своей новой знакомой немного об Аделаиде, она мне сказала:
Так она помогла тебе. Аделаида, сама того не осознавая, выдавила тебя из магазина, чтобы ты дальше росла. Мне пора было круто изменить вектор своей жизни. И ведь правда, для меня все сложилось намного лучше, чем если бы я осталась в том гастрономе.
Глядя на эту историю издалека, я думаю о том, что за беззащитных всегда вступается кто-то гораздо Выше учредителей. Наша жизнь — это эхо. Запущенная подлость всегда находит дорогу обратно. Бог рассудил быстрее и точнее, чем это сделала бы я своим звонком. Бумеранг прилетел так стремительно, что Аделаида даже не успела увернуться. Ведь от бумеранга под прилавком не спрячешься. Нельзя забывать, что все мы, статные красавицы, и неопытные девчонки с красным носом сделаны из одного и того же непрочного материала.
Жизнь — это ведь как прилавок: ты можешь долго торговать лежалым товаром или класть себе в карман мимо кассы, но в итоге инвентаризация неизбежна. Она не любит, когда ее пытаются обмануть, притворяясь бессмертными и всё равно возьмет свое.