Лидия стояла на пригорке и смотрела на родное село. Оно раскинулось в низине, вдоль неширокой речки, и отсюда, сверху, казалось таким же, как и шесть лет назад. Те же крыши, те же огороды, тот же плетень у крайней избы. Только тишина стояла над ним непривычная, тяжёлая. Раньше, бывало, всегда какой-то звук долетал: петухи перекликаются, бабы на речке бельё полощут, ребятня гомонит. А сейчас тихо. Словно вымерло всё.
Она поправила узелок на плече и медленно пошла вниз по тропинке. Ноги гудели от долгой дороги, подошвы стоптались почти до дыр, но она шла и не чувствовала усталости. Только внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.
Село встретило её запахом сырой золы и полыни. Несколько изб почернели, стояли без крыш, с пустыми глазницами окон. У других, наоборот, ставни были наглухо закрыты, и казалось, что в них никто не живёт уже много лет. Лидия шла по знакомой улице и не узнавала её. Вон у колодца должна стоять скамейка, где они с подружками вечерами сидели, нет скамейки. Вон дом тётки Матрёны — заколочен. А вот и её улица, Заречная.
Сердце забилось часто-часто, когда она увидела свой дом. Он стоял на прежнем месте, чуть покосившийся, но целый. Крыша не провалилась, окна целы, даже занавески на них нет — стёкла чистые. Лидия подошла к калитке, толкнула её — калитка подалась, не заперта. Во дворе трава невысокая, примятая, будто здесь ходили. У крыльца поленница дров, аккуратно сложенная, сверху прикрытая старой рогожей.
Она поднялась на крыльцо, потрогала дверь. Заперто. Прильнула к щели между косяком и полотном, вдохнула знакомый запах — деревом пахло, сухим деревом, а не гнилью и сыростью, как бывает в брошенных избах. Отошла, присела на нижнюю ступеньку и заплакала. Сама не заметила, как слёзы потекли по щекам. То ли от того, что дом цел, то ли от того, что внутри пусто и никого нет.
Сколько она так просидела, неизвестно. Очнулась от шаркающих шагов. Подняла голову и увидела его. Егорыч. Старый сосед, который ещё с отцом дружил. Он сильно сдал за эти годы: сгорбился, борода совсем белая стала, и шёл еле-еле, опираясь на палку. Остановился в трёх шагах, прищурился, вглядываясь, и палку даже выронил.
— Лидка.. Ты? Али мои старческие глаза обманываются? — голос у него дрогнул.
Лидия вскочила, бросилась к нему и обняла, прижалась к его жёсткому пиджаку, пахнущему табаком и ещё чем-то родным, деревенским.
— Я, Егорыч, я.. — зашептала она сквозь слёзы.
Егорыч гладил её по голове шершавой ладонью и всё не верил.
— Лидка, слышь, это как же? Тебя уж в покойницу давно записали, и похоронка, говорят, была, а ты глядь, вернулась. Живая. Господи, спаси и сохрани.
— Какая похоронка? — Лидия отстранилась, вытирая слёзы. — Откуда?
— А кто ж его знает. Военкомовская бумага пришла, мол, пропала без вести. А бабы языками намололи, что в плену вы все, а плен — хуже смерти. Вот и записали. А ты вона как. Живая.
— Я всё тебе расскажу, Егорыч, всё расскажу. Но позднее. Скажи, за домом ты присматривал? Я захожу — чисто, сухо. Кто?
Егорыч крякнул, достал кисет, неторопливо свернул цигарку. Лидия ждала, не торопила. За годы плена она научилась ждать.
— Не совсем я, — наконец сказал он, прикуривая. — Братишка твой, Павлик, каждый день бегает сюда. Зимой печь топил, летом паутину с углов убирает, полы моет. Ждёт тебя. Один он, дурак, не верил, что тебя уж нет в живых. Я ему говорю: «Парень, смирись», а он своё: «Сестра жива, я чую».
Сердце Лидии словно оборвалось и ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле.
— Он жив? — выдохнула она, хватая Егорыча за рукав. — Где он, Егорыч, где? Жив?
— Жив, жив. Чего ему сделается. На рыбалке он, пошёл рыбу удить. Хочет ухи на ужин. Я ему говорю: «На что уха, муки нет», а он: «Я наловлю, дед, не горюй». — Егорыч затянулся, выпустил дым. — Худой, правда, как щепка. Но все живы.
— Ты говоришь, он бегает сюда.. — Лидия никак не могла унять дрожь в голосе. — А где он живёт? Где вы?
— У меня. Нам вдвоём не так печально, не так грустно вечера проводить. Вот так и живём уж пятый год — я, он, да Шурик мой.
— Шурик? Пёс твой? Жив?
— А чегой-то ему сделается? Чай не старый ещё, восемь годков. По двору бегает, Пашку сторожит. — Егорыч докурил, притушил окурок о подошву сапога и спрятал в карман. — Ладно, хватит лясы точить. Пошли ко мне. Напою чаем, накормлю чем бог послал. Худющая ты какая, жуть. Заодно и расскажешь о своём бытье за эти годы. Да и Пашка скоро возвратится. Он далеко не ходит, на нашу речку.
Лидия кивнула, подхватила свой узелок и пошла за Егорычем. Дом его был через два двора от её, такой же старенький, но ухоженный. Во дворе залаял пёс, но, увидев хозяина, замолчал и завилял хвостом, с любопытством обнюхивая гостью.
В избе было чисто, но бедно. Стол, лавка, русская печь, в углу икона с лампадкой. На стене — старые ходики с потрескавшимся циферблатом. Егорыч засуетился, поставил на стол кружки, достал из печи чугунок с тёплой водой, заварил чай из сухих трав. Запахло мятой и душицей.
Лидия села на лавку, огляделась. Просто, бедно, но чисто. Значит, старается Пашка, помогает.
Егорыч поставил перед ней кружку, подвинул тарелку с серой массой, похожей на толокно, разведённое водой.
— Не обессудь, чем богаты. Хлеба нет, муку только через три денька привезут с мельницы. А может, и не привезут, кто ж их знает.
— Да я же не баловная, Егорыч, — Лидия взяла ложку. — Мне и это за счастье. Я за эти годы такого наелась, что теперь любой кусок в радость.
Она ела медленно, тщательно пережёвывая, стараясь растянуть удовольствие. Только сейчас, сидя в тёплой избе и чувствуя запах трав, она поняла, как сильно проголодалась. И как сильно устала. Егорыч не торопил, сидел напротив, смотрел на неё и только головой качал.
— Рассказывай, — наконец сказал он, когда она опустошила тарелку и потянулась за второй кружкой чая.
Лидия вздохнула, обхватила кружку ладонями, греясь о горячий металл.
— А что рассказывать, Егорыч.. Забрали нас тогда, в сорок втором. Немцы пришли внезапно, никто не ждал. Маму с папой прямо во дворе... — она запнулась, голос сорвался. — На моих глазах. А меня в машину, с другими. И повезли. А Пашка... я думала, его тоже. Я не видела его, думала, погиб. И все эти годы жила с этой мыслью. А он, оказывается, живой...
— Живой, живой, — повторил Егорыч. — Он как ушёл тогда с Шуриком в лес, так и пропал. Я уж думал, сгинул. А через два дня вышел. Голодный, злой, но живой. Рассказал, как через огороды задами ушли, как в лесу прятались, как потом немцев боялись. И всё спрашивал про тебя. А что я мог сказать?
— А дальше? — Лидия подняла на него глаза. — Как вы жили?
— Да как все. Кто ушёл, кто остался. Половина села пустая была. Старики, дети малые, да больные, кого не взяли. Немцы тут недолго были, прошли дальше. А потом наши пришли, но уже поздно. Тех, кого угнали, не вернули. Так и жили. Пашка ко мне прибился, я один был, жена уж который год как померла. Вот и стали вместе. А два года назад стали фронтовики возвращаться. Кто с победой, кто на костылях. Радость была, а потом слёзы — не все свои семьи нашли.
Лидия слушала и чувствовала, как внутри закипает тревога. Она допила чай, поставила кружку.
— Егорыч, а Вася? Василий? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Муж мой. Он... он не вернулся? Похоронка была?
Егорыч замялся, отвёл глаза, зашаркал рукой по столу.
— Ты ешь давай, ешь. Потом поговорим.
— Егорыч, — твёрдо сказала Лидия. — Я всё выдержала. Плен выдержала, допросы выдержала, два года в камере выдержала. Я правду выдержу. Говори.
— Вернулся он, — глухо сказал Егорыч. — Вернулся Васька твой. Герой, с медалями. Год здесь жил, с Пашкой. Всё ждал, искал тебя. А потом...
Он не договорил. В сенях послышался шум, возня, приглушённый лай. Дверь распахнулась, и на пороге появился белобрысый парнишка, лет пятнадцати, с ведром в руке. За ним, пытаясь сунуть нос в ведро, вертелся лохматый пёс.
— Фу, Шурик, фу! Да что же ты за псина такая, ты же не кот, чтобы рыбу есть! Отстань! — парнишка отталкивал пса ногой, но тот не унимался, тянулся к ведру.
Егорыч встал, постучал в окно, замахал рукой.
— Пашка, иди сюда! Иди, говорю!
Парнишка поднял голову, увидел деда, улыбнулся и шагнул в избу.
— Дед, я рыбы наловил! Вот сегодня клёв был так клёв! — с порога начал он, но тут же замолк, увидев чужую женщину, сидящую за столом.
Егорыч подошёл, аккуратно забрал у него ведро, поставил в угол, прислонил удочку к стене.
Павлик стоял и смотрел на Лидию. Смотрел широко открытыми глазами, не мигая. Потом медленно, словно во сне, подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Протёр глаза кулаком. Ущипнул себя за руку. И вдруг, шагнув вперёд, дотронулся до неё. Погладил её волосы, провёл ладонью по щеке, словно проверяя, настоящая ли. И тут же прильнул к ней, обхватил руками, зарылся лицом в плечо и зарыдал.
— Я знал... я знал... — сквозь всхлипы было слышно. — Я знал, что ты вернёшься... Я говорил всем... а они не верили... а я знал...
Лидия обняла его, прижала к себе, и слёзы сами потекли из глаз. Она гладила его по спине, по жёстким вихрам, по худым плечам и не могла вымолвить ни слова. Только шептала:
— Пашенька... Павлик... родной мой...
Сколько они так просидели, обнявшись, никто не считал. Егорыч отвернулся к окну, шмыгал носом, делал вид, что рассматривает улицу.
Наконец Павлик отстранился, вытер лицо рукавом, шмыгнул носом и снова посмотрел на неё. Смотрел жадно, словно боялся, что она исчезнет.
— Какой ты стал большой, — прошептала Лидия, разглядывая его. — Совсем взрослый. На отца похож. Вылитый отец.
— А ты... ты как? — спросил Павлик, хватая её за руки. — Ты где была? Тебя немцы угнали? Ты в плену была? Тебя мучили?
— Потом, Пашенька, потом, — Лидия погладила его по щеке. — Всё расскажу. Ты лучше скажи, как ты спасся тогда? Я ведь думала, тебя тоже... я не видела тебя.
— Я во дворе был, — заговорил Павлик торопливо, словно боясь не успеть. — Я видел, как их... как маму с папой... и тебя. А Шурик заскулил, зубами меня за штанину схватил и потащил. Я сначала не понял, а потом побежал за ним. Мы задами, огородами, в лес. А там бежали, бежали, пока не упали. Два дня в лесу ночевали, есть хотелось, страшно было. А когда вышли, в селе уже тихо было. Немцы ушли. А вас нет.
Лидия слушала и сердце разрывалось. Маленький мальчик, один в лесу, с собакой. И два дня без еды, без воды, в страхе.
— А потом? — спросила она.
— А потом я к деду пришёл. — Павлик кивнул на Егорыча. — Он меня приютил. И мы стали жить. А дом твой я берегу, каждый день хожу, топлю, убираю. Я знал, что ты придёшь. Знал.
Егорыч повернулся от окна, кашлянул в кулак.
— Ребятки мои, сопли-слёзы вытирайте. Радость-то какая, господи. Пашка, ты рыбу-то принёс? Давай-ка мы ухи сварим. Встречать надо, не горевать. Лидка, ты посиди пока, отдохни с дороги. А мы с Пашкой мигом.
Лидия покачала головой, встала.
— Нет, Егорыч. Я не гостья. Я дома. Давай я помогу. И рыбу почищу, и уху сварю. Давно не варила уху. Ещё с довоенных времён.
Она подошла к ведру, заглянула. Там плескались несколько небольших плотвичек и окуньков.
— Хороша рыбка, — улыбнулась она. — Наваристая уха будет.
Павлик стоял рядом, не отходил, словно боялся отпустить её. Лидия обняла его одной рукой, прижала к себе.
— Никуда я больше не денусь, Паш. Всё. Дома я.
Он только кивнул, уткнувшись носом в её плечо. А за окном медленно опускался вечер, и в избе Егорыча запахло рыбой, травяным чаем и чем-то таким, чего здесь не было уже много лет — запахло домом.
Уха вышла на славу. Наваристая, густая, с запахом дымка — Егорыч настоял, чтобы варить на улице, в старом закопчённом котелке, подвешенном над костром. Лидия давно не ела ничего вкуснее. Пашка сидел рядом, прижимался плечом и всё поглядывал на неё, словно проверял — здесь ли, не исчезла ли.
Ели молча. Только ложки стучали о миски, да потрескивали догорающие дрова. Пёс Шурик сидел в сторонке, положив морду на лапы, и смотрел на людей умными, понимающими глазами. Изредка переводил взгляд на Пашку и тихонько вздыхал.
Когда с ухой было покончено, Егорыч достал кисет, свернул цигарку и закурил, пуская дым в звёздное небо. Лидия пододвинулась ближе к костру, протянула руки к теплу. Пашка прилёг рядом, положил голову ей на колени, как делал в детстве, когда был маленьким.
— Ну, рассказывай, — негромко сказал Егорыч. — Как ты там была? В плену этом.
Лидия долго молчала, глядя на огонь. Пламя металось, бросало тени на лица, и казалось, что вместе с дымом улетают в небо все те годы, о которых она не хотела вспоминать. Но Егорыч ждал, и Пашка ждал, и она понимала — надо рассказать. Хотя бы для того, чтобы они знали.
— В сорок втором угнали, — начала она тихо. — Сначала в лагерь, под открытым небом. За колючую проволоку. Кормили баландой из гнилой брюквы, работали с утра до ночи. Кто не выдерживал — тех в сторону, и больше мы их не видели. Я думала, и мне конец.
Пашка замер, боясь дышать. Лидия гладила его по голове, и это прикосновение давало ей силы продолжать.
— А потом один офицер заметил меня. Немец. Присмотрелся, спросил, кто я, откуда. Узнал, что я из крестьян, что с детства к скотине привычная. И забрал к себе в дом. У него трое детей было, жена умерла. Нянькой меня сделал, по сути. За детьми смотреть, по хозяйству помогать. Там легче было. Не били, кормили. Но всё равно — плен. Чужая земля, чужой язык, и каждый день мысль: а что там, дома? Живы ли?
— А как же ты вернулась? — спросил Егорыч, поправляя головешки в костре.
— Когда Берлин брали, нас, русских, кто в услужении был, стали вывозить. Сначала на сборные пункты, потом в Советский Союз. А там — фильтрация. Допросы, камеры, проверки. Два года. Два года, Егорыч. Меня не пытали, но допрашивали снова и снова. Кто такая, как попала, не шпионка ли. А я одно твердила: я доярка, я ветеринар, меня насильно угнали. Только через два года отпустили. И вот я здесь.
Она замолчала. Пашка приподнялся, заглянул ей в лицо.
— А маму с папой... — начал он и запнулся.
— На моих глазах, Паш, — глухо сказала Лидия. — Во дворе. Я никогда этого не забуду. Никогда.
Снова повисла тишина. Только сверчки стрекотали в траве, да где-то на реке плеснула рыба.
— Ладно, — Егорыч поднялся, кряхтя. — Хватит на сегодня страшного. Завтра новый день. Пойдёмте в избу, ночь уже холодная.
Они зашли в дом. Егорыч постелил Лидии на лавке, принес подушку и старый тулуп вместо одеяла. Пашка устроился на полу, рядом с печкой, чтобы быть поближе. Пёс Шурик лёг у двери, положив голову на лапы.
— Спите, — сказал Егорыч и задул лампу.
Лидия долго ворочалась. Тело ныло от усталости, но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного — Василий. Она так и не спросила о нём толком. Егорыч не договорил, Пашка молчал. А она побоялась спрашивать дальше. Но завтра спросит. Завтра обязательно спросит.
Уснула она только под утро.
Проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. В избе было пусто. Она села на лавке, прислушалась. Где-то во дворе слышались голоса. Быстро умылась из ведра, пригладила волосы и вышла на крыльцо.
Пашка сидел на завалинке и чинил сеть. Рядом с ним сидел Егорыч и что-то рассказывал, поглаживая бороду. Увидев Лидию, оба повернулись.
— Проснулась, соколица, — улыбнулся Егорыч. — Иди завтракать. Там молоко в крынке, хлеб Пашка у соседей выпросил.
Лидия присела рядом, взяла краюху хлеба, отломила кусочек. Хлеб пах ржаной мукой и был таким вкусным, что на глазах выступили слёзы.
— Что дальше делать думаешь? — спросил Егорыч, поглядывая на неё.
— В сельсовет схожу, — ответила Лидия. — На работу надо устраиваться. Я ж ветеринар, может, пригожусь.
— Пригодишься, — кивнул Егорыч. — У нас беда со специалистами, один на весь район. Михаил Ильич, председатель, обрадуется.
— А где он, Михаил Ильич? — спросила Лидия. — Тот же, что и до войны?
— Тот же. Живой, здоровый. Войну пережил, по брони оставался. Хромой только, ногу на заводе покалечил ещё в сорок первом.
Лидия доела хлеб, запила молоком и поднялась.
— Пойду схожу. А вы тут без меня.
— Я с тобой, — вскочил Пашка.
— Сиди, — остановила его Лидия. — Я сама. Мне одной надо.
Она пошла по знакомой улице. Село при свете дня выглядело ещё печальнее, чем вечером. Многие дома стояли заколоченными, огороды заросли бурьяном. В одном дворе она увидела женщину, которая копала грядку. Женщина выпрямилась, вгляделась, приставила ладонь к глазам, но Лидия отвернулась и пошла быстрее. Не сейчас. Сначала сельсовет.
Сельсовет помещался в том же здании, что и до войны — деревянном, с высоким крыльцом и выцветшей вывеской. Лидия толкнула дверь, вошла. Внутри пахло бумагой и махоркой. За столом сидел мужчина в гимнастёрке без погон и что-то писал. Поднял голову — и его лицо вытянулось.
— Лида? — не поверил он. — Лида Петрова? Ты?
— Я, Михаил Ильич, — она подошла ближе. — Здравствуйте.
Михаил Ильич встал, обошёл стол, прихрамывая, подошёл к ней, взял за плечи, вгляделся.
— Живая... Господи, живая... А нам похоронка пришла, — голос у него дрогнул. — Ещё в сорок третьем. Пропала без вести. И Васька твой, муж, год назад вернулся, спрашивал, я сказал — похоронка.
Лидия почувствовала, как внутри всё оборвалось.
— Василий вернулся? — переспросила она. — Живой?
— А ты не знаешь? — удивился Михаил Ильич. — Вернулся. Ещё в сорок пятом, под осень. Герой, с медалями. Спрашивал тебя, искал. Я ему и сказал, что ты в плену была, что похоронка пришла. Он убивался сильно. Год здесь жил, а потом...
Он замолчал, отвернулся, зашаркал к столу.
— А потом что? — Лидия шагнула за ним. — Договаривайте, Михаил Ильич.
— А потом женился он, Лида, — глухо сказал председатель. — В прошлом году. На девушке из Алексеевки. Считал, что тебя нет в живых. Все считали.
Лидия стояла, не в силах пошевелиться. Земля ушла из-под ног. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Женился... — повторила она чужим голосом. — Значит, живой...
— Ты сядь, — Михаил Ильич пододвинул стул. — Сядь, воды принести?
— Не надо, — Лидия мотнула головой. — Я постою. А где он сейчас? Где живёт?
— В Алексеевке. В соседнем селе. Недалеко, вёрст пятнадцать. Там у них хозяйство. И жена у него... — он запнулся. — Жена, говорят, ребёнка ждёт уже.
Лидия медленно опустилась на стул. Ребёнок. У Василия будет ребёнок. С другой женщиной. А она здесь, через пятнадцать вёрст, живая, законная жена.
— Ты как, Лида? — осторожно спросил Михаил Ильич. — Может, полежать надо? Или в больницу?
— Не надо, — она подняла на него глаза. — Я на работу пришла. Мне работа нужна. Я ветеринар, вы же знаете. До войны работала.
Михаил Ильич смотрел на неё с жалостью и уважением.
— Возьму, — сказал он. — С руками оторву. У нас беда со скотиной, одна надежда на тебя. Завтра и выходи. Документы оформим.
— Спасибо, — Лидия встала. — Я пойду.
— Может, проводить?
— Не надо. Я сама.
Она вышла на крыльцо, прикрыла глаза от яркого солнца. Ноги не слушались, в голове гудело. Василий жив. Василий женился. Василий ждёт ребёнка с другой. Эти мысли бились в голове, как птицы в клетке.
Домой она шла долго, сама не зная как. Зашла в свой двор, постояла у крыльца, погладила рукой бревна. Потом достала из-за пазухи ключ, который дал ей Пашка, отперла дверь и вошла.
Внутри было чисто и пусто. Стол, лавки, печь. В углу — икона, та самая, что висела при маме. Лидия подошла к ней, перекрестилась, постояла минуту. Потом подошла к сундуку, открыла крышку. Там, на дне, под старыми тряпками, лежала фотография. Она достала её, поднесла к свету.
Василий. Молодой, улыбающийся, в гимнастёрке. Довоенный ещё снимок, когда они только поженились. Она смотрела на его лицо, и слёзы катились по щекам, падали на стекло, на его улыбку.
Так и застал её Пашка. Он тихо вошёл, увидел фотографию в её руках, слёзы на лице и замер у порога.
— Ты знаешь, — тихо сказала Лидия, не оборачиваясь. — Ты всё знал. Почему не сказал?
Пашка подошёл, встал рядом, забрал фотографию из её рук, положил обратно в сундук.
— Не хотел, чтобы ты сразу об этом узнала, — сказал он. — Думал, отдохнёшь сначала, в себя придёшь. А потом сам бы рассказал.
— Когда? — Лидия повернулась к нему. — Когда бы рассказал?
— Не знаю. — Пашка опустил голову. — Прости, Лида.
Она обняла его, прижала к себе.
— Ты не виноват. Никто не виноват. Он не знал, что я жива. А я... я для него умерла. Так все думали.
— Но ты же живая, — глухо сказал Пашка. — Ты его законная жена. Ты первая.
— А она ребёнка ждёт, — тихо ответила Лидия. — Ей сейчас каково будет, если я появлюсь и всё разрушу?
Пашка молчал, только сильнее прижимался к ней.
— Где он сейчас? — спросила Лидия.
— В Алексеевке. Приезжал недавно, с женой. Она красивая, беленькая такая. И уже живот был. Я видел.
— А ты почему с ним не поехал? — Лидия отстранилась, заглянула в глаза брату. — Он же тебя звал?
— Звал, — кивнул Пашка. — А я не захотел. Он говорил, что ты погибла, что надо жить дальше. А я не верил. Я чувствовал, что ты живая. И с Егорычем остался. Мы с ним уже привыкли друг к другу. Он мне как дед родной.
Лидия снова обняла его.
— Молодец ты у меня, — прошептала она. — Умница.
Вечером они снова сидели у Егорыча. Лидия рассказала всё, что узнала в сельсовете. Егорыч слушал молча, только головой качал. Потом закурил, долго смотрел в окно.
— Что делать думаешь? — спросил он наконец.
— Не знаю, — честно ответила Лидия. — В сельсовете сказали, завтра на работу выходить. Буду работать.
— А с Васькой? — не отставал Егорыч. — Встретиться надо. Решить всё по-людски. Ты ж законная жена, а он с другой живёт. Это неправильно.
— А что решать, Егорыч? — Лидия горько усмехнулась. — Развестись надо. Чтобы он свободным был. И она чтобы законной женой стала. Чтобы ребёнок не считался незаконным.
— Ты это серьёзно? — удивился Егорыч. — Отдать его другой?
— А ты предлагаешь прийти и сказать: я вернулась, уходи от неё? — Лидия покачала головой. — Нет. Не могу я так. Она не виновата. Он не виноват. Война виновата. Судьба.
Пашка слушал, сжимая кулаки. Было видно, что ему хочется возразить, но он молчал.
— А сердце? — тихо спросил Егорыч. — Сердце что говорит?
Лидия долго молчала, глядя на огонь в лампе.
— Сердце болит, — призналась она. — Очень болит. Но я это переживу. Я всё пережила. И это переживу.
Ночью, когда все уснули, Лидия долго лежала с открытыми глазами. В голове прокручивала разговор в сельсовете, слова Егорыча, лицо Пашки. Представляла Василия, его новую жену, их будущего ребёнка. И каждый раз сердце сжималось от боли.
Она встала, накинула платок, вышла на крыльцо. Ночь была тихая, звёздная. Где-то далеко залаяла собака. Лидия смотрела на звёзды и шептала:
— Прости меня, Вася. Я не смогу к тебе прийти. Живи с ней. Будь счастлив. А я... я справлюсь.
Она вернулась в избу, легла и на этот раз уснула сразу, без снов.
Утром она встала рано, собралась и пошла в сельсовет оформляться на работу. Михаил Ильич встретил её приветливо, выдал направление на ферму, наказал явиться завтра к восьми утра.
— Справки оформим потом, — сказал он. — А сейчас иди, отдыхай пока.
— Спасибо, Михаил Ильич, — Лидия взяла бумагу и пошла к выходу.
У дверей она остановилась, обернулась.
— А вы Василию не говорите, что я вернулась, — попросила она. — Пусть не знает. Так лучше будет.
— Как скажешь, — вздохнул председатель. — Только правильно ли это?
— Правильно, — твёрдо сказала Лидия. — Так правильно.
Она вышла на улицу. Солнце уже поднялось высоко, обещая жаркий день. Лидия пошла к дому, чувствуя, как внутри поселяется странное спокойствие. Будто она приняла какое-то важное решение, и теперь оставалось только жить дальше. Жить ради Пашки, ради работы, ради этого села, куда она так долго возвращалась.
А Василий... Пусть живёт своей жизнью. Она не станет ей мешать.
Год пролетел как один день. Иногда Лидии казалось, что она только вчера вернулась, а иногда — что прожила в этой избе всю жизнь. Работа на ферме выматывала до звона в костях, но она не жаловалась. Наоборот, благодарила судьбу за каждую минуту, когда можно было забыться в деле и не думать.
Она вставала затемно, когда небо ещё только начинало светлеть на востоке. Быстро умывалась ледяной водой из колодца, накидывала фуфайку и бежала на ферму. Там её ждали коровы — худые, послевоенные, но живые. Лидия разговаривала с ними, гладила по впалым бокам, лечила, выхаживала. Скот медленно, но поправлялся.
Пашка учился в школе. Седьмой класс. Ходил за три километра, в соседнее село, потому что в их деревне школу закрыли ещё в войну — некому было учить. Возвращался затемно, уставший, но довольный. Садился за уроки при керосиновой лампе, и Лидия смотрела на него и не могла наглядеться. Какой же он стал взрослый. Руки уже мужские, широкие ладони, плечи раздались. И на отца похож всё больше.
Егорыч сдал за год. Не то чтобы заболел, а просто сдал. Стал чаще присаживаться отдыхать, жаловаться на одышку. Но травы свои собирал по-прежнему, сушил их на чердаке, заваривал душистые чаи. Лидия каждый вечер поила его этим чаем, и он отогревался душой.
— Спасибо тебе, дочка, — говорил он иногда. — Приютили вы меня, старого. Я уж думал, век доживать один буду. А теперь вона как — семья.
— Ты нам как дед родной, Егорыч, — отвечала Лидия. — Мы без тебя тоже не знаем, как бы.
Пашка молчал, но было видно, что он согласен. Он к Егорычу привязался крепко, как к родному.
Осень сменилась зимой. Зима выдалась снежная, морозная. Лидия топила печь, таскала воду из проруби, стирала в корыте. Руки огрубели, потрескались, но она не замечала. Вечерами садилась с Пашкой за уроки, помогала с математикой, которую любила с детства. Иногда доставала книгу — единственную, что сохранилась в доме, потрёпанный томик Пушкина, — и читала вслух. Егорыч слушал, покачивая головой, и улыбался.
О Василии она старалась не думать. Получалось плохо. Особенно по ночам, когда лежала одна на своей лавке и смотрела в потолок. Тогда перед глазами вставало его лицо, его улыбка, его руки. Она зажмуривалась, шептала что-то и заставляла себя думать о другом. О Пашке. О работе. О том, как завтра надо осмотреть тёлку у Петровны, у той что-то вымя опухло.
Весной пришло письмо. Пашка принёс его с почты, протянул Лидии и отошёл к окну, делая вид, что смотрит на улицу. Лидия взяла конверт, повертела в руках. Обратного адреса не было. Разорвала край, достала сложенный вчетверо листок.
Почерк был незнакомый, женский, круглый и аккуратный.
«Здравствуйте, Лидия. Пишет вам Анна, жена Василия. Я знаю, что вы вернулись. Мне рассказали. И знаю, что вы его законная жена. Не знаю, правильно ли я делаю, что пишу, но сердце не на месте. Вы простите меня, если можете. Я не знала, что вы живы. Он не знал. Мы полюбили друг друга, и у нас родился сын. Васечка, так назвали, в честь отца. Ему уже полгода. Я не прошу вас уйти и не прошу остаться. Просто хочу, чтобы вы знали — он вас помнит. Часто вспоминает. И если вы захотите его увидеть, я не буду против. Я понимаю, что вы имеете право. Простите меня, если сможете. Анна».
Лидия перечитала письмо три раза. Потом аккуратно сложила, спрятала за пазуху и вышла на крыльцо. Пашка с тревогой смотрел ей вслед, но не пошёл.
Она стояла на крыльце и смотрела на заходящее солнце. В руке всё ещё чувствовалась тяжесть конверта. Васечка. Полгода. Значит, родился ещё зимой, когда она здесь топила печь и лечила коров. Значит, правду говорили — ждала она ребёнка.
Внутри было пусто и холодно. Не больно, нет. Боль уже прошла, выплакалась в те первые ночи. А сейчас просто пустота. И ещё что-то похожее на уважение к этой женщине, которая нашла в себе силы написать. Не прятаться, не делать вид, что ничего не случилось. А написать.
— Лида, — раздался за спиной голос Егорыча. — Ты чего стоишь? Застудишься.
Она обернулась. Егорыч стоял в дверях, опираясь на палку, и смотрел встревоженно.
— Ничего, Егорыч, — она подошла, взяла его под руку. — Пойдём в избу. Там расскажу.
Вечером за чаем она прочитала письмо вслух. Егорыч слушал, хмурился, теребил бороду. Пашка сидел бледный, сжав губы.
— Вот так, — сказала Лидия, убирая письмо. — Значит, живой он, здоровый. И сын у него.
— И что ты думаешь? — осторожно спросил Егорыч.
— Ничего не думаю. Пусть живут. Я же решила уже.
— А письмо зачем прислала? — подал голос Пашка. — Чего ей надо?
— Не знаю, Паш. Может, просто хотела, чтобы я знала. Чтобы не в темноте жила. Она, похоже, женщина порядочная. Не прячется.
— Порядочная? — Пашка вскочил. — Она мужа чужого увела и ещё письма пишет! А ты её защищаешь!
— Сядь, — тихо сказала Лидия. — Сядь и успокойся. Никто никого не уводил. Он сам выбрал. Имел право. И она имела право. А мы тут не судьи.
Пашка сел, уткнулся взглядом в стол. Егорыч вздохнул, налил себе ещё чаю.
— Правильно она говорит, Пашка, — негромко сказал он. — Не судьи мы. Жизнь судья.
Спать легли рано. Лидия долго ворочалась, потом встала, накинула платок и вышла во двор. Ночь была тёплая, пахло молодой травой и речной водой. Она села на ступеньку крыльца, обхватила колени руками.
Где-то там, в Алексеевке, спит Василий. Рядом с ним спит Анна. А в люльке спит их сын. Маленький Васечка, которого она никогда не увидит. И не должна.
Сзади скрипнула дверь. Пашка вышел, сел рядом, прижался плечом.
— Не спится? — спросила она.
— А тебе?
— И мне.
Они сидели молча, слушая ночь. Потом Пашка взял её руку, сжал в своей.
— Ты у меня самая лучшая, — сказал он. — Всё выдержишь.
— Выдержу, — ответила Лидия. — Куда ж я денусь.
На следующий день жизнь пошла своим чередом. Лидия ушла на ферму, там случилось несчастье — корова никак не могла отелиться. Лидия провозилась с ней до вечера, выходила, спасла и корову, и телёнка. Домой пришла усталая, но довольная. А письмо лежало в сундуке, под фотографией. И она знала, что иногда будет его перечитывать. Но не сейчас. Сейчас не надо.
Лето пролетело быстро. Сенокос, заготовка дров, работа на огороде. Лидия падала с ног к вечеру и засыпала мгновенно. И это было спасением — не думать, не вспоминать, не ждать.
Пашка подрос ещё, загорел, стал совсем взрослым. Егорыч всё прихварывал, но крепился. По вечерам они сидели втроём, пили травяной чай, разговаривали. Иногда вспоминали прошлое, но чаще о будущем. Пашка мечтал выучиться на агронома, чтобы поднимать колхоз. Лидия мечтала, чтобы Пашка выучился и чтобы Егорыч пожил ещё.
Осенью пришла новость. Михаил Ильич, председатель, собрал сход и объявил, что в районе будут строить новую ферму, нужны рабочие руки. Лидия записалась добровольцем. Пашка хотел с ней, но она не пустила — учёба важнее.
Строительство было тяжёлым, но радостным. Вместе с Лидией работали другие женщины, вдовы и те, чьи мужья вернулись калеками. Они таскали брёвна, месили глину, пилили доски. И пели песни. Старые, довоенные, которые помнили с детства. Лидия пела вместе со всеми, и на душе становилось легче.
Однажды, возвращаясь со стройки, она увидела на дороге подводу. Лошадь шла медленно, телега была нагружена мешками. А рядом шёл мужчина. Высокий, плечистый, в военной гимнастёрке.
Сердце Лидии пропустило удар. Она узнала походку. Эту походку невозможно забыть.
Мужчина тоже увидел её. Остановился. Лошадь, почуяв, что её не тянут, встала сама.
Они смотрели друг на друга через дорогу. Лидия стояла, вцепившись в узелок с нехитрым обедом, и не могла сделать ни шагу. Василий смотрел на неё, и лицо его менялось — от неверия к узнаванию, от узнавания к боли.
— Лида... — выдохнул он так тихо, что она скорее угадала, чем услышала.
Он шагнул к ней. Потом ещё шаг. И замер в трёх шагах, не решаясь подойти ближе.
— Живая... — сказал он громче. — Живая... А мне сказали...
— Знаю, — ответила Лидия. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Мне сказали, что ты женился.
Василий опустил голову. Постоял так, потом поднял глаза.
— Я не знал, Лида. Клянусь, не знал. Два года ждал, искал. Похоронка пришла. Я думал...
— Я знаю, — перебила она. — Не надо оправдываться. Я всё понимаю.
На дороге повисла тишина. Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на пыльную траву.
— Ты как? — спросил Василий. — Как ты здесь? Как Пашка?
— Нормально, — Лидия говорила коротко, боясь, что голос сорвётся. — Работаю ветеринаром. Пашка учится. Егорыч с нами живёт.
— Егорыч... — повторил Василий. — А я... я в Алексеевке. Жена у меня, Анна. Сын родился. Васькой назвали.
— Знаю, — кивнула Лидия. — Анна мне писала.
Василий удивлённо поднял брови.
— Писала? Она?
— Писала. Весной. Хорошее письмо. Хорошая у тебя жена, Василий.
Он смотрел на неё, и в глазах его стояла такая мука, что Лидии захотелось отвернуться. Но она не отвернулась.
— Лида... — начал он.
— Не надо, — остановила она. — Всё уже сказано. Иди. Тебя там ждут.
Она шагнула в сторону, чтобы обойти его, но он схватил её за руку.
— Погоди. Не уходи так. Я же столько лет о тебе думал. Каждую ночь. Каждую минуту. А ты...
— А я жива, — твёрдо сказала Лидия. — Жива, и это главное. А остальное... остальное не важно.
Она высвободила руку и пошла по дороге, не оборачиваясь. Шла быстро, почти бежала, только бы не упасть, только бы дойти до дома.
Василий остался стоять. Лошадь тронулась сама, пошла за ним, но он не замечал.
Лидия вбежала во двор, прислонилась к забору, пережидая, когда перестанет дрожать. В глазах стояли слёзы, но она их сдерживала. Нельзя. Не сейчас.
Пашка выскочил из избы, увидел её, подбежал.
— Ты чего? Что случилось?
— Ничего, Паш. Всё хорошо. — Она обняла его, прижалась щекой к его плечу. — Всё хорошо, родной.
Вечером она не пошла ужинать. Сказала, что устала, и легла. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Перед глазами стоял Василий, его лицо, его голос, его рука на её руке.
За стеной шептались Пашка и Егорыч. Потом стало тихо.
А ночью ей приснился сон. Будто они с Василием молодые, довоенные, идут по полю, и он несёт её на руках через ручей. Смеётся, кружит. А она смотрит на него и знает, что это сон. И что проснётся — и ничего этого не будет.
Утром она встала затемно, умылась ледяной водой и ушла на ферму. Работать. Спасаться работой.
Днём прибежал Пашка, запыхавшийся.
— Лида, там Василий приезжал. К Егорычу заходил. Спрашивал про тебя.
— А ты что сказал? — спросила она, не отрываясь от дела.
— Сказал, что ты на ферме. А он уехал. Сказал, завтра опять приедет.
Лидия вздохнула, вытерла руки о фартук.
— Ладно. Приедет — поговорим. Рано или поздно это должно было случиться.
Она не знала, что этот разговор случится гораздо раньше, чем она думает. И совсем не так, как она представляла.
Весь следующий день Лидия работала как заведённая. Переделала все дела на ферме, помогла двум тёлкам, которые прихворнули, проверила корма, перечистила инвентарь. Руки делали своё дело, а мысли крутились вокруг одного — приедет, не приедет. И что скажет, если приедет.
К вечеру она так вымоталась, что еле доплелась до дома. Пашка встретил её на крыльце, забрал пустое ведро.
— Ужинать будешь? — спросил он, вглядываясь в её лицо.
— Не хочется, — ответила Лидия. — Потом, может.
Она прошла в избу, прилегла на лавку. Егорыч сидел у стола, перебирал сухие травы, но видно было, что мысли его далеко.
— Ты не переживай, дочка, — сказал он тихо. — Как бог даст, так и будет.
— Я не переживаю, Егорыч, — отозвалась Лидия. — Я уже всё пережила. Всё, что можно.
За окном смеркалось. Пашка зажёг лампу, поставил на стол. Лидия смотрела на жёлтый язычок пламени и вспоминала вчерашнюю встречу. Василий, его глаза, его голос. И своё сердце, которое колотилось так, будто хотело выпрыгнуть.
— Ложись спать, — сказала она Пашке. — Завтра рано вставать.
— А если он приедет? — Пашка упрямо смотрел на неё.
— Приедет — встретим. А сейчас ложись.
Пашка вздохнул, но послушался. Лёг на свою лежанку у печи, укрылся тулупом. Лидия погасила лампу и легла. В темноте было слышно, как дышит Пашка, как ворочается на своей кровати Егорыч, как за стеной скребётся мышь.
Уснула она неожиданно быстро. И снилось ей что-то хорошее, светлое, а что — утром не вспомнила.
День прошёл в обычных хлопотах. Лидия сходила на ферму, потом на стройку, где заканчивали новую ферму, потом помогла соседке, у которой заболел поросёнок. Домой вернулась затемно, уставшая и спокойная. Видно, не судьба — не приехал.
Но на следующий день, когда она возвращалась с работы, увидела у Егорычева двора знакомую лошадь. Ту самую, что была вчера запряжена в подводу. Сердце ухнуло вниз, потом забилось часто-часто.
Она остановилась, перевела дыхание и пошла дальше. Медленно, стараясь ступать ровно.
Когда вошла во двор, увидела их сразу. Василий стоял у крыльца, спиной к ней, и разговаривал с Егорычем. А рядом, чуть поодаль, сидела на скамейке женщина. Молодая, белокурая, в чистеньком платочке. На руках у неё был ребёнок, завёрнутый в одеяльце.
Услышав шаги, Василий обернулся. И замер. Женщина тоже подняла глаза, и лицо её стало белее платочка.
Лидия подошла ближе. Остановилась в нескольких шагах.
— Здравствуй, Василий, — сказала она ровно. Потом перевела взгляд на женщину. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — тихо ответила та. Голос у неё дрогнул.
Наступила тишина. Такая густая, что слышно было, как во дворе у соседей кудахчут куры. Василий стоял и смотрел на Лидию, и в глазах его было столько боли, что у неё самой защемило сердце.
— Лида, я... — начал он и запнулся.
— Проходите в дом, — сказала Лидия. — Чего на улице стоять. Егорыч, самовар ставь.
Она первая пошла к крыльцу. Поднялась по ступенькам, открыла дверь и вошла. За спиной слышались шаги, приглушённый голос Егорыча, который что-то говорил Василию, и тихое всхлипывание женщины.
В избе Лидия остановилась у стола, обернулась. Василий вошёл, пропуская вперёд жену с ребёнком. Та переступила порог, огляделась испуганно и замерла у двери, прижимая к себе малыша.
— Садитесь, — Лидия указала на лавку. — Не стойте.
Женщина села, осторожно, на самый краешек. Василий остался стоять. Егорыч зашёл следом, покряхтел, забрал у Лидии ведро, поставил в угол.
— Я пойду воды принесу, — сказал он и вышел, прикрыв за собой дверь.
В избе стало тихо. Лидия смотрела на женщину. Молодая, лет двадцати пяти, не больше. Лицо правильное, чистое, глаза большие, серые, сейчас полные слёз. Руки, которыми она прижимала ребёнка, дрожат.
— Как зовут? — спросила Лидия.
— Анна, — ответила та чуть слышно.
— А его?
— Васечка, — Анна чуть откинула одеяльце, показалось крошечное личико. Спит.
Лидия смотрела на ребёнка и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Маленький, беззащитный, с пухлыми щёчками. И на Василия похож — те же брови, тот же разрез глаз.
— Красивый, — сказала она. — В отца.
Анна подняла на неё глаза, полные удивления и благодарности. А Василий вдруг шагнул вперёд, схватил Лидию за руку.
— Лида, послушай. Я не знал. Клянусь тебе, не знал. Два года ждал, два года! Каждое утро просыпался и думал — может, сегодня. А потом похоронка. И год ещё ждал, искал, писал. Никто ничего не знал. А потом... — он запнулся, глянул на жену. — Потом Анна появилась. И я подумал, что жизнь-то одна. Что не век же мне одному.
Лидия высвободила руку, отошла к окну. Смотрела на улицу, где Егорыч возился у колодца, не спеша возвращаться.
— Я не виню тебя, Вася, — сказала она тихо. — Ни в чём не виню. Сама думала, что тебя нет в живых. А когда вернулась, решила — не мешать. Вы семья, у вас ребёнок. А я...
— А ты моя жена, — перебил Василий. — Законная жена. Ты первая.
— А она ребёнка родила, — Лидия обернулась, посмотрела на Анну. — Она тебе сына дала. А я... я даже не знаю, могу ли родить. Столько лет плена, болезней, голода. Может, и не могу уже.
Анна всхлипнула, прижала ребёнка крепче.
— Я не хотела, — заговорила она быстро, сбивчиво. — Я не знала, что вы живы. Он говорил, что похоронка, что один остался. Мы познакомились случайно, полюбили. А когда я узнала, что вы вернулись... я думала, умру от стыда. Я письмо написала, вы получили?
— Получила, — кивнула Лидия. — Хорошее письмо. Душевное.
— Я не хотела зла, — Анна смотрела на неё умоляюще. — Я мужа не крала. Я думала, он свободный. А теперь вот... забирайте его, если хотите. Я пойму. Я уйду. Только Васечку не забирайте.
Она заплакала, уткнувшись лицом в одеяльце, чтобы не разбудить ребёнка. Плечи её тряслись.
Василий шагнул к ней, хотел обнять, но остановился, глядя на Лидию. Растерянный, несчастный, разрывающийся между двумя женщинами.
Лидия смотрела на них и вдруг поняла простую вещь. Она не сможет. Не сможет разрушить эту семью. Не потому, что не любит Василия — любит, до сих пор любит, до боли в груди. А потому что перед ней живой человек, молодая мать, которая трясётся над своим ребёнком. И сам Василий, который уже привык к другой жизни.
— Прекрати, — сказала Лидия твёрдо. — Прекрати плакать. Никто никого забирать не будет.
Анна подняла на неё заплаканные глаза, не веря.
— Вы... вы не будете его забирать?
— Я его и не забирала никогда, — усмехнулась Лидия. — Он сам по себе. Сам выбрал. И выбор свой сделал. Ты ему сына родила, ты с ним рядом. А я... я в плену была, потом в фильтрации, потом сюда вернулась. Я другая уже. И он другой. И ты другая. Война нас всех перекроила.
Василий смотрел на неё, и в глазах его стояли слёзы.
— Лида... прости меня, — сказал он глухо. — Если бы я знал...
— Если бы знал — что? — Лидия покачала головой. — Сидел бы и ждал неизвестно сколько? А она бы одна мыкалась? Нет, Вася. Всё правильно. Так, как есть, правильно.
Она подошла к Анне, присела рядом на корточки, заглянула в глаза.
— Ты не виновата ни в чём, слышишь? И он не виноват. Война виновата. И судьба. А ты мужа любишь?
— Люблю, — прошептала Анна.
— И он тебя любит? — Лидия обернулась к Василию.
Тот молчал, только смотрел на неё с мукой.
— Любит, — ответила за него Лидия. — Я вижу. И ребёнка любит. Вот и живите. А я... я как-нибудь без вас. У меня Пашка есть, Егорыч, работа. Не пропаду.
Она встала, отошла к окну. В горле стоял ком, но она не позволяла себе разреветься. Нельзя. Сейчас нельзя.
Анна вдруг встала, подошла к ней, тронула за руку.
— Спасибо вам, — сказала она тихо. — Я век помнить буду. И Васечка, когда вырастет, расскажу. Какая вы...
— Не надо, — перебила Лидия. — Ничего не надо рассказывать. Иди, покорми ребёнка. Он, небось, проголодался.
Анна кивнула, отошла, села на лавку, осторожно развернула одеяльце. Малыш завозился, запищал, она приложила его к груди, прикрылась платком.
Лидия смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри отпускает последняя боль. Будто узел, который столько лет стягивал сердце, наконец развязался.
Василий подошёл к ней, встал рядом. Долго молчал, потом тихо сказал:
— Ты всегда была сильная, Лида. Самая сильная из всех, кого я знал.
— Сила не в том, чтобы гнуть своё, — ответила она. — Сила в том, чтобы отпустить, когда надо.
Он взял её руку, сжал. Она не отняла. Постояли так минуту, глядя в окно. Потом Лидия мягко высвободила руку.
— Иди к ним, — сказала она. — Жена ждёт. И сын.
Василий кивнул, вернулся к Анне, сел рядом, обнял её за плечи. Анна прильнула к нему, и они сидели так — втроём, с ребёнком на руках, на лавке в чужой избе.
Лидия вышла на крыльцо. Егорыч сидел на завалинке, курил, глядя на вечернее небо.
— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь.
— Всё хорошо, Егорыч. Всё так, как надо.
— Ты как, дочка?
— Я нормально. — Лидия села рядом. — Отпустило, знаешь? Всё эти годы болело, а сейчас отпустило.
— Это хорошо, — кивнул Егорыч. — Это правильно.
Они сидели молча, слушая, как из избы доносится тихий голос Анны, которая что-то напевала малышу. И в этом было что-то умиротворяющее, правильное.
Потом дверь открылась, вышел Василий. Остановился, посмотрел на Лидию.
— Мы поедем, — сказал он. — Поздно уже. А завтра... если позволишь, я один приеду. Поговорить надо. О деле.
— О каком деле? — удивилась Лидия.
— О Пашке. Я его забрать хотел. Думал, один он тут, без тебя. А теперь... теперь вижу, что он нужен здесь. Но поговорить надо.
— Приезжай, — кивнула Лидия. — Завтра приезжай.
Василий вернулся в избу, помог Анне собраться, взял на руки уже уснувшего ребёнка. Они вышли во двор, попрощались с Егорычем, подошли к Лидии.
Анна остановилась, порывисто обняла её, прижалась на секунду и отстранилась.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.
— Езжайте, — Лидия улыбнулась. — Ребёнка простудите.
Они сели на подводу, Василий тронул вожжи. Лошадь медленно пошла по дороге. Лидия стояла у калитки и смотрела вслед, пока подвода не скрылась за поворотом.
Пашка выскочил из-за угла, подбежал к ней.
— Уехали? — спросил он запыхавшись. — Я в кустах сидел, боялся мешать.
— Уехали, — ответила Лидия.
— И что? — Пашка заглядывал ей в лицо. — Ты как?
— Хорошо, Паш. Всё хорошо.
Она обняла его, прижала к себе.
— Пойдём ужинать. Егорыч, наверное, уже заждался.
Они пошли в избу. А на душе у Лидии было тихо и спокойно, как давно не было. Будто она наконец перевернула тяжёлую страницу и теперь можно читать дальше, с чистого листа.
Утро встретило Лидию серым небом и мелким дождём. Она встала затемно, как всегда, но на ферму не пошла — отпросилась ещё вчера, сказала, что дела дома. Михаил Ильич понимающе кивнул, ничего не спросил.
Она долго сидела на крыльце, пила травяной чай и смотрела, как дождь барабанит по лужам. Пашка ушёл в школу, Егорыч возился в сарае. Тишина стояла такая, что слышно было, как капли падают с крыши.
Ждала ли она Василия? Наверное, ждала. Вчерашний разговор не закончился, осталось что-то недосказанное. Но внутри было спокойно, без тревоги. Всё, что могло болеть, уже отболело.
Он приехал ближе к обеду. Дождь к тому времени перестал, тучи разошлись, выглянуло солнце. Лидия увидела подводу ещё издалека, но с крыльца не встала. Сидела, грела руки о кружку.
Василий привязал лошадь у калитки, подошёл. Остановился, глядя на неё.
— Можно? — спросил.
— Садись, — Лидия указала на ступеньку рядом. — Чай будешь? Холодный уже, но ничего.
— Буду.
Она налила ему в свою кружку, вторую не выносила. Василий взял, отпил, поморщился.
— Травы твои? — спросил.
— Егорыча. Он знает толк.
Помолчали. Хорошо сидеть вот так, рядом, и не говорить ничего важного. Просто быть.
— Где Анна? — спросила Лидия.
— Дома, с Васечкой. Просила передать... — он запнулся. — Просила передать, что ты в её сердце навсегда.
— Красиво говорит, — улыбнулась Лидия. — Грамотная?
— Учительница. В школе работала, пока Васечка не родился. Теперь дома.
— Хорошо, — кивнула Лидия. — Это хорошо.
Василий допил чай, поставил кружку. Повернулся к ней.
— Лида, я вчера сказал про Пашку. Помнишь?
— Помню.
— Я хотел его забрать, когда думал, что ты погибла. Он мне как брат стал, пока я здесь жил. Мы с ним многое пережили. Я думал, одному ему тут тяжело, а у меня дом, хозяйство. Думал, усыновлю официально.
Лидия молчала, слушала.
— А теперь ты вернулась, — продолжал Василий. — И я понимаю, что он твой брат, а не мой. И что ему с тобой лучше. Но я хочу спросить... у тебя, у него... может, он сам захочет? Я не настаиваю, просто хочу, чтобы он знал: у него есть выбор. И у меня он всегда может жить, если захочет. Как родной.
Лидия смотрела на дорогу, где сохли лужи.
— Ты хороший человек, Вася, — сказала она тихо. — Я всегда это знала. И Пашке скажу. Пусть сам решает. Он уже взрослый.
— А ты? — Василий повернулся к ней. — Ты как?
— А я никак, — она пожала плечами. — Живу. Работаю. Пашку ращу. Егорычу помогаю. Всё как у людей.
— Лида...
— Не надо, — остановила она. — Всё уже сказали вчера. Не береди душу.
Он замолчал, только смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом полез в карман, достал часы. Старые, ещё довоенные, с потёртым ремешком.
— Помнишь? — спросил. — Отец твой мне подарил, когда мы поженились. Сказал: «Береги дочку и время береги, оно быстро летит».
Лидия взяла часы, повертела в руках. Тёплые от его тепла, тяжёлые. Сердце кольнуло.
— Помню, — сказала она. — Ты их всегда носил.
— Теперь они твои, — Василий накрыл её руку своей. — Пусть у тебя будут. На память.
— Не надо, — она попыталась отдать обратно. — Это твоё. Ты носи.
— Моё уже другое, — он мягко, но настойчиво отвёл её руку. — А это пусть у тебя останется. Как часть той жизни. Которая у нас была.
Лидия сжала часы в ладони, почувствовала, как металл врезается в кожу. Хотела заплакать, но сдержалась. Уже научилась сдерживаться.
— Спасибо, — сказала она просто.
Они ещё долго сидели на крыльце. Говорили о разном — о войне, о довоенной жизни, о людях, которых уже нет. Вспоминали родителей, соседей, общих знакомых. Василий рассказывал о фронте, о боях, о том, как выживал. Лидия — о плене, о лагере, о детях, за которыми нянчилась.
И в этом разговоре не было боли. Только память. Тихое, спокойное прощание с прошлым.
К вечеру пришёл Пашка. Увидел Василия, нахмурился, но подошёл, поздоровался.
— Здорово, Паш, — Василий поднялся, протянул руку. — Вырос как. Совсем взрослый.
— Здравствуй, — Пашка пожал руку, но смотрел настороженно.
— Я приезжал поговорить, — сказал Василий. — О тебе.
— Обо мне? — Пашка перевёл взгляд на Лидию.
— Садись, — Лидия указала на ступеньку. — Разговор есть.
Пашка сел, приготовился слушать.
— Ты знаешь, — начал Василий, — я тебя к себе звал, когда думал, что Лиды нет. Сейчас она вернулась, и всё изменилось. Но я хочу, чтобы ты знал: у тебя всегда есть дом в Алексеевке. Если захочешь приехать, пожить, учиться — я помогу. Ты мне как брат.
Пашка молчал, смотрел под ноги.
— А если не захочешь — я пойму, — добавил Василий. — Ты здесь нужнее.
Пашка поднял глаза на Лидию.
— А ты что скажешь? — спросил он.
— Я скажу, что выбирать тебе, — ответила Лидия. — Ты уже не маленький. Я тебя никуда не гоню и не держу. Если захочешь уехать — поедешь. Если остаться — останешься.
Пашка долго молчал. Потом встал, подошёл к Василию.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё спасибо. За то, что приютил тогда, за то, что не бросил. Но я здесь останусь. Лида одна, Егорыч старый. Им помощь нужна. А я уже привык.
Василий кивнул, поднялся, обнял Пашку.
— Я так и думал, — сказал он. — Ты хороший парень, Паш. Настоящий.
— И ты приходи, если что, — Пашка отстранился, посмотрел на него. — Не пропадай.
— Буду, — пообещал Василий. — Редко, но буду. Вы же семья.
Они постояли ещё немного, потом Василий собрался уезжать. Подошёл к Лидии, взял её руки в свои.
— Прощай, Лида, — сказал тихо. — Не прощаюсь, а прощай. Потому что видеться нам не часто, а может, и никогда. Так правильно.
— Правильно, — согласилась она. — Будь счастлив, Вася. Живи долго. Детей расти.
— И ты живи, — он сжал её руки. — Ты сильная. Ты всё сможешь.
Он отпустил руки, повернулся и пошёл к лошади. Сел на подводу, тронул вожжи. Лошадь пошла шагом, потом рысью. Лидия стояла и смотрела вслед, пока подвода не скрылась за поворотом.
Пашка подошёл, встал рядом.
— Ты как? — спросил тихо.
— Нормально, Паш, — ответила она. — Всё нормально.
Она разжала ладонь, посмотрела на часы. Потом подошла к Василию? Нет, он уже далеко. Она просто положила часы в карман фартука.
— Пойдём в избу, — сказала. — Егорыч, небось, заждался.
Они вошли в дом. Егорыч сидел за столом, перебирал сухие листья.
— Уехал? — спросил он, поднимая голову.
— Уехал, — ответила Лидия. — Ужинать будем?
— А чего не быть. Уха вчерашняя осталась, картошка есть.
Они сели ужинать. Ели молча, каждый думал о своём. Потом Пашка ушёл делать уроки, Егорыч задремал на лавке, а Лидия вышла на крыльцо.
Вечер опускался на село тёплый, тихий. Где-то лаяли собаки, пахло травой и рекой. Лидия достала часы, долго смотрела на них, гладила пальцами стекло.
«Береги дочку и время береги», — вспомнились слова отца.
Она убрала часы в карман. Время уже не вернуть. И не надо. Впереди другая жизнь.
На следующий день она ушла на ферму рано, как всегда. Работа закрутила, затянула, не давала думать. А к вечеру, когда она вернулась, Пашка встретил её с новостью.
— Лида, там письмо, — он протянул конверт. — От Анны.
Лидия взяла письмо, но открывать не стала. Сунула в карман, пошла в избу.
— Прочитаешь? — спросил Пашка.
— Потом, — ответила она. — Сейчас не надо.
Письмо пролежало в кармане до вечера. Она накормила Егорыча, проверила у Пашки уроки, перемыла посуду. И только когда все легли, вышла на крыльцо, зажгла спичку и прочитала при свете огонька.
«Дорогая Лидия, пишу вам, чтобы сказать спасибо. Вы не представляете, что сделали для меня. Я всю жизнь буду помнить вашу доброту. Василий приехал и рассказал про Пашку, про ваш разговор. Спасибо, что отпустили его, спасибо, что не держите зла. Я знаю, что вы его первая жена, и всегда буду это помнить. Но обещаю вам, что сделаю его счастливым. Буду любить и беречь. И Васечку выращу хорошим человеком. Если захотите, приезжайте в гости. Я всегда буду рада. А если нет — я пойму. Низкий вам поклон. Анна».
Лидия сложила письмо, убрала в карман к часам. Посидела ещё немного, глядя на звёзды. Потом встала и пошла в избу.
Утром она проснулась от того, что солнце светило в глаза. Пашка уже убежал в школу, Егорыч гремел на кухне посудой. Лидия улыбнулась, потянулась и встала.
Жизнь продолжалась.
Прошло ещё полгода. Лидия работала на ферме, лечила скотину, ездила по вызовам в соседние деревни. Пашка закончил седьмой класс и собрался поступать в техникум, на агронома. Егорыч всё прихватывал, но держался — травы его держали.
Иногда по вечерам они сидели втроём, пили чай, разговаривали. Иногда Лидия доставала часы, заводила их, слушала тиканье. И это напоминало ей о том, что время идёт, жизнь не стоит на месте.
Василий больше не приезжал. Иногда приходили письма от Анны — короткие, тёплые, с новостями о Васечке. Лидия читала их, улыбалась и убирала в сундук, туда же, где лежала фотография.
Пашка вырос, стал совсем взрослым. Как-то вечером он сел рядом с Лидией на крыльце и сказал:
— Я всё думаю, Лида. Ты такая сильная. Как ты всё выдержала?
— А что делать? — ответила она. — Жизнь такая. Надо жить.
— А ты счастлива? — спросил он прямо.
Лидия задумалась. Счастлива ли? Не так, как в юности, когда всё впереди и кажется, что счастье — это что-то большое и шумное. Сейчас счастье было другим. Тихим, спокойным. В том, что Пашка рядом. В том, что Егорыч дышит. В том, что скотина на ферме поправляется. В том, что вечером можно посидеть на крыльце и смотреть на звёзды.
— Счастлива, Паш, — сказала она. — По-своему счастлива.
Он обнял её, прижался головой к плечу.
— И я счастлив, — сказал он. — Что ты есть.
Где-то далеко, в Алексеевке, рос маленький Васечка, похожий на отца. И Анна каждый вечер рассказывала ему про тётю Лиду, которая живёт в соседнем селе и которая когда-то сделала так, чтобы у них была семья.
А здесь, в этом доме, тикали на стене старые ходики, пахло травяным чаем и жила любовь. Не та, громкая и страстная, а другая — тихая, надёжная, которая не проходит.
Лидия вставала на крыльцо, смотрела на закат и думала о том, что всё в этой жизни правильно. Всё так, как должно быть.