Он называл себя Яром. Не Ярослав — хотя, по его словам, именно так было записано в метрике, — а просто Яром. «Коротко и честно», — хмыкнул он.
Он был из тех, кого в деревне называли «городским». Хоть Ярослав и родился в этих местах, успел уехать в юности, пожить среди каменных коробок и вернуться обратно недавно. «Там воздух тяжёлый, а тут дышится по‑другому» - так он считал.
Марена смеялась: для неё всё, что за пределами леса, было одинаковой серой массой. Но слушала. Потому что Яр умел рассказывать.
Он приходил к ней в лес не сразу. Сперва просто ходил по опушке, присматривался. Однажды оставил на пне маленькую пиалу с молоком.
— Для тебя, если ты есть, — сказал он.
Она не нуждалась в молоке. Но заметила: он не делал это из страха, как другие, — из уважения. И решила: ладно, позволю.
Она забирала молоко не руками — трава вокруг впитывала его, и это было приятно. Земля благодарно вздыхала.
Потом, когда он в очередной раз снова «заблудился», она ещё раз позволила ему увидеть её. Он снова сел под той самой елью, выдохнул: «Ну здравствуй, лес», — и она вышла.
— Ты… всё‑таки есть, — улыбнулся он. — Я уже начинал думать, что мне всё почудилось.
— Я есть, — кивнула она. — Всегда была. Это вы — то приходите, то уходите.
— Вы — это люди? — уточнил он.
— Да.
Он посмотрел вокруг, будто пытаясь увидеть её в каждом дереве.
— И что ты с нами делаешь, когда мы приходим? — спросил он не без тревоги.
Она задумалась. Сказать правду? Испугать? Проверить?
— Иногда — ничего, — ответила она. — Иногда — забираю.
— Зачем?
Она пожала плечами. Для неё это было вопросом из разряда «зачем дышать».
— Лес должен получать обратно то, что вы у него берёте, — сказала она. — Иначе он умрёт. А с ним — и вы.
Он почесал затылок.
— Звучит… логично. Но не очень приятно, если ты — тот самый, кого забирают.
Она не ответила. Её логика не предусматривала исключений.
Он это почувствовал.
— Ты - зло? — вдруг спросил он.
Она вскинула брови.
— Я — лес, — сказала она. — Лес не злой и не добрый. Он просто есть. Вы сами решаете, что с ним делать. Я лишь отвечаю.
Он кивнул медленно.
— Наверное, так и должно быть.
Он не спорил. Это было странно.
Они виделись ещё много раз. Яр приходил в лес, как на свидание. Он приносил ей странные вещи из своего мира: зеркальце, в котором отражались ветки, книгу без картинок («там слова красивые»), хлеб, который пах дрожжами и жаром. Она брала не всё, но иногда позволяла его подношениям раствориться во мху.
Взамен она показывала ему тропы, о которых никто не знал, — ходы между валунами, по которым можно было выйти к роднику. Наблюдала, как он осторожно переступает через коряги, как трогает ладонью кору старых деревьев. Он никогда не ломал веток зря. Когда наступил сезон грибов, он собирал только те, в которых была нужда, оставляя остальные нетронутыми.
— Я не хочу обирать тебя до нитки, — объяснял он. — Ты и так делишься.
Она не знала, что ответить на это. В её вековом опыте никто ещё не говорил с ней так.
Однажды он пришёл не один. За его спиной бежала девчушка лет пяти, с косичкой, с глазами, как у него — светлыми и чуть ироничными.
— Это Олька, — представил он. — Моя племянница. Не бойся, я ей сказал, чтобы она ничего тут не ломала.
Девочка застыла, увидев её. Дышала часто.
— Это… фея? — прошептала она.
— Почти, — усмехнулся Яр. — Очень старая и очень серьёзная фея.
Марена едва не рассмеялась. Никто и никогда не называл её феей. Ведьма — да, лешачиха — бывало. Фея… Было в этом слове что‑то смешное и трогательное.
Олька протянула к ней руку, потом отдёрнула.
— Можно?.. — спросила она.
Марена кивнула. Малая длань коснулась её пальцев. Ладонь ребёнка была тёплой и очень нежной.
Соединение было странным: будто молодой росток прикоснулся к толстому стволу. Внутри что‑то мягко дрогнуло.
— Ты холодная, — удивилась Олька.
— Я же сам лес, а он тёплым не бывает, — ответила Марена.
— А ты… нас не съешь? — серьёзно спросила девочка.
Яр фыркнул.
— Оленька!
Но Марена ответила сама:
— Если вы будете ломать меня — может быть.
Девочка задумалась.
— А если не будем?
— Тогда — нет.
— Тогда мы не будем, — решительно сказала Олька и погладила ближайшую ель по стволу. — Спасибо, что ты есть.
Слова её были простыми. Но от них Марене стало так странно, будто кто‑то налил в её кору тёплой воды.
Так прошло несколько лет. По человеческим мерам — множество дней и ночей. По её — мгновение.
Яр приходил к ней влюблённым. Сначала — просто в лес. Он говорил:
— Я тут пытался жить, как ты, — и показывал, как он перестал ходить в город без крайней нужды, как выращивал себе всё сам, как трепетно относился ко всему живому. — Люди называют меня странным. Считают, что я спятил, вернувшись сюда. А мне… спокойно.
Потом влюблённость перескочила. Марена почувствовала, как его взгляд меняется. Как он задерживается не на деревьях, а на ней. Как в его голосе появляется другое тепло, не только уважение.
— Ты… — однажды начал он, шагая рядом, — ты когда‑нибудь… уходила из леса?
Она усмехнулась.
— Куда?
— Ну… в город. К людям, — смутился он.
Она покачала головой.
— Я здесь. Всегда. Иначе лес умрёт.
— А если он… выдержит пару дней без тебя? — не сдавался он. — Ты ведь его часть. Может, он теперь и сам умеет…
Он не договорил. Но она поняла.
— Зачем мне туда? — спросила она нехотя. — У вас там тесно и шумно.
— У нас там… разные вещи, — осторожно произнёс он. — Свет другой. Мосты. Рынки. Музыка. Люди, которые… тоже заботятся о природе. Я…
Он запнулся, потом решился:
— Я бы хотел показать тебе волны. Не эти, зелёные, в траве. Воду большую. Море.
Она нахмурилась. Море было за пределами её чувствования. Где‑то очень далеко. Она знала о нём, как о слухе. Не более.
— Зачем?
Он вздохнул, чуть улыбнулся.
— Потому что… я… люблю тебя.
Слово ударило, как гром. Она слышала, как люди говорят это друг другу — мужчинам, женщинам, детям. Но никогда это не относилось к ней. К ней чаще относились слова «боимся», «ненавидим», «умоляем».
— Любишь? — переспросила она, прищурившись.
— Да, — кивнул он, не отводя взгляда. — Не лес. Не вообще. Тебя. Я понимаю, что ты — не совсем… человек. Вообще не человек. Но мне всё равно.
Она молчала. Внутри шли процессы, к которым она не была готова. Листья на ветвях напряглись, ручьи в глубине земли чуть ускорились. Как будто весна пришла разом.
— А если я… заберу тебя? — тихо спросила она.
— К себе? — улыбнулся он. — В мох, под коряги?
— Я могу, — спокойно сообщила она. — Как всех.
Он кивнул.
— Можешь… Но я предпочёл бы… быть с тобой, пока жив. А не потом, когда я уже — мох.
Он говорил уверенно, как тот, кто принял решение. В его глазах не было страха смерти — ни человеческой, ни лесной.
Она поймала себя на том, что не может представить его… частью болота. Его руки, его голос, его смех — растворёнными в грязи.
Странное чувство. Раньше ей было всё равно. Любой, кто заходил достаточно глубоко, становился частью. Люди, звери, птицы. Почему этот — нет?
Она отвернулась.
— Я не сделана для любви, — произнесла она наконец. — Я сделана для баланса. Я забираю. Я даю. Всё остальное — ваши придумки.
— Может, и так, — мягко согласился он. — Но придумки тоже иногда становятся частью мира.
Он подошёл ближе, на расстояние вытянутой руки. — Я не прошу тебя становиться человеком. Я прошу тебя… попробовать быть со мной. Пока мы оба есть. Лес выдержит, - Ярослав оглянулся. — Он… сильный. А я… не очень. Но я стараюсь.
Марена чувствовала, как её огоньки — те самые, что веками вели людей на погибель, — начинают вести себя странно. Они крутились над его головой, как щенки, хвостами виляя.
Она подняла ладонь. Один огонёк послушно опустился. Она задумчиво посмотрела на него, потом на Яра.
Если она заберёт его сейчас, всё станет просто. Он станет мхом. Лес получит своё. Внутри будет тишина. Привычная, ровная.
Если оставить… Всё изменится. Лес станет другим. Она — другой. Баланс нарушится в одну сторону.
— Я… подумаю, — произнесла она наконец.
Он улыбнулся.
— Подумай. Я не тороплю, - он кинул взгляд в сторону деревни. — Время у нас… всё равно одно. Твоё — длиннее, но оно всё равно состоит из этих мгновений.
Он ушёл, оставив за собой ровную тропу на снегу. Она смотрела ему вслед долго.
Она думала. Медленно, по‑лесному.
Лес шептал: «Он — чужой. Он уйдёт. Он умрёт. Ты останешься».
Ручьи журчали: «Он приносит тепло. Он сажает деревья. Он благодарит».
Волки рычали: «Он — мясо. Он — добыча».
Птицы пели: «Он кормит нас хлебом. Он не бьёт нас палкой».
Огоньки жгли её пальцы.
Она понимала: если она уйдёт с ним, лес останется. Он уже научился жить без её постоянного взгляда. Огоньки — её отростки — будут сами всплывать в нужных местах. Отлаженный механизм не остановится от того, что она на время уберёт руки.
Но это было страшно. Страшнее, чем любое её прежнее решение. Не забрать чужую жизнь — отдать часть своей.