Гостевой двор «Братья Луи»
20 июня 1849 года, полночь
---
Пиво горчило.
Лайла смотрела в кружку, не поднимая глаз. Жидкость качнулась от чужого шага, и она поймала себя на том, что считает пузырьки. Глупо. В любой момент мог прийти вестник, и тогда — бежать, решать, командовать. Пить сейчас нельзя.
Она сделала еще глоток.
Бармен молча протирал стакан. Он знал ее слишком долго, чтобы лезть с расспросами. Знал, как она сжимает кружку, когда не хочет говорить. Знал, что если сейчас заговорить — прорвет.
Но молчать тоже было нельзя.
— Ты как, дочка?
Лайла подняла голову. Улыбнулась — сама почувствовала, что криво.
— Лучше всех.
Бармен не поверил, но промолчал. Она помедлила, потом наклонилась ближе, понизила голос до заговорщицкого шепота:
— Облапошили людей императора и атаковали западное крыло военного блока.
Стакан дрогнул в руке.
— Шучу. — Лайла откинулась на стул. — Пока только облапошили.
Он выдохнул. Она смотрела, как оседает пена, и вдруг подумала: странно, что отца она помнит хуже, чем его руки.
Пальцы в ссадинах, въевшаяся в складки древесная пыль. Он никогда не злился, если она брала его инструменты без спроса. Только брал ее ладонь в свою и водил по дереву: «Чувствуешь? Здесь будет жилка. Древесина сама говорит, где ей расти».
Она тогда не понимала. Просто смотрела, как стружка вьется кудряшками.
Отец говорил: «Я не бунтую, я хочу домой».
Он не вернулся.
---
Лайла моргнула, и воспоминание схлынуло, оставив после себя горечь, гуще пивной.
Она помнила тот день не целиком — осколками.
Солнце садилось, и граница тянулась серой лентой между теми, кто успел, и теми, кто нет. Мать сжимала ее плечо — пальцы оставили синяки. Отец был по ту сторону. Он что-то кричал, ветер уносил слова.
Лайла видела, как он оглянулся на караулку. Смена караула. Четыре шага вправо, поворот. Еще четыре.
Он побежал.
Потом был хруст. Негромкий. Как ветку переломили.
Мать упала не сразу. Сначала постояла — странно, будто не поняла, что ударилась головой о камень. Потом осела. Медленно, как брошенный плащ.
Кто-то кричал. Возможно, она сама.
---
— Дочка.
Голос бармена вернул ее в прокуренный воздух гостиного двора.
Лайла моргнула. Пиво на донышке совсем выдохлось. Бармен смотрел на нее, и она поняла: он всё это время смотрел. Не отводил взгляда, ждал, пока она вернется из той далекой осени.
— Тот закон, — продолжил он осторожно. — О выезде. Его же не император придумал. Советники. Чиновники.
— Знаю.
— И Ремарк-старший тогда был среди них.
Вот оно.
Лайла подняла глаза. Спокойные, сухие.
— Его сын теперь командует караулом.
Бармен замер. Тряпка в его руке перестала скользить по стеклу.
— Ты не можешь винить мальчишку за отцовские…
— Не могу, — согласилась она. Без злости. Будто говорила «сегодня вторник». — Но виню. Не за отцовские ошибки — за его собственные убеждения. За клятвы в верности этим самым законам.
Она помолчала, провела пальцем по ободку кружки.
— Он выбрал сторону. Я выбрала другую.
Бармен медленно кивнул.
— В этот раз уловка сработала, — сказала Лайла уже другим тоном — деловым, сухим, командирским. — Императорский страж поверил. Думают, мы ударим по дворцу, стянули туда патрули. А нам нужен военный склад.
— А если он догадается? — Бармен нахмурился. — Ремарк не дурак.
— У нас есть еще один план. — Она хитро улыбнулась. Уголки губ дрогнули, но глаза остались холодными. — Точнее, отвлекающий маневр.
Он ждал пояснений. Она не дала.
Бармен не нашел, что сказать. Вместо этого взял ее кружку и принялся мыть — медленно, тщательно, будто это могло защитить ее от того, что грядет.
— Будь осторожнее, — наконец выговорил он, не поднимая глаз. — Ремарк — стратег. Ты для него та, кто ломает систему. Он принципиальный. Его неприязнь к
тебе… она такая же, как у тебя к нему.
— Не стоит беспокоиться. Недолго ему еще осталось править.