Генеральный директор «Билайна» — об ограничениях связи, импортозамещении и применении нейросетей в российском телекоме.
Ограничения мобильного интернета, «охлаждение» трафика, оборудование «секонд-хенд», борьба с телефонными мошенниками и будущее мессенджера MAX — телеком-отрасль за последние три года пережила, пожалуй, самый турбулентный период в своей истории. Генеральный директор ПАО «ВымпелКом» (бренд «Билайн») Сергей Анохин рассказал в беседе с «Новыми Известиями», как операторы адаптировались к санкциям и отключениям связи, почему российский телеком остается одним из самых дешевых в мире и что ждет смартфоны в ближайшие 10–15 лет.
— Сергей Николаевич, сейчас у обычного человека, который со смартфоном проводит всю жизнь, первая ассоциация с тем, что происходит с телекомом, — «все время какие-то проблемы». Вроде бы телефон работает, а связи нет. С мобильным интернетом всё ещё сложнее. Можем ли мы сейчас с чистой совестью сказать, что отрасль в целом адаптировалась ко всем сложностям? Понятно, что существуют объективные обстоятельства, зависящие не от игроков рынка, а от внешних факторов. Но можно ли успокоить абонента и сказать, что критичнее проблемы уже не станут, худшее позади?
— Я бы разделил ситуацию на три части: внешнее окружение, то есть геополитика и регуляторы, сама отрасль, то есть операторы и сервисы, и пользователи (клиенты).
Если говорить про отрасль, то самым активным этапом стало начало СВО в 2022 году. Это был действительно большой вызов: перестройка каналов поставок, вопросы «а вдруг не хватит оборудования?», «не захлебнется ли сеть?», «появятся ли новые базовые станции?». Этого, к счастью, не произошло.
НАШ ГОСТЬ. Анохин Сергей Николаевич, генеральный директор ПАО «ВымпелКом» (бренд «Билайн»). Образование: окончил Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации. В компании работает два года.
Отвечает за стратегическое развитие, операционную эффективность, финансовые результаты и будущее компании.
Оглядываясь назад, мы понимаем: глобальных проблем с тем, что связь перестала ловить, не случилось. Запас прочности у компаний достаточно большой. Мы не первый год существуем, умеем прогнозировать и рост трафика, и рост нагрузки. Запасы оборудования и каналы поставок всегда были. Конечно, в 2022 году пришлось попотеть, чтобы пересобраться в новой реальности. Но наша ключевая задача была в том, чтобы клиент этого не заметил. И клиент глобальных сбоев, по сути, не заметил. А вот то, что клиент заметил в 2025 году, — это другое.
— И замечает до сих пор.
— Просто событий так много, что мы уже подзабыли, что было до. Ни в ковид, ни в начальный период СВО сложностей с соединением особо не было. А сейчас мы все оказались в новой реальности. И отрасль, и мы как пользователи столкнулись с ограничениями связи и отключением мобильного интернета в первую очередь по вопросам безопасности. А это уже совсем другой опыт.
Регионы оказались в этой ситуации гораздо раньше, а в Москве об этом узнали 7 мая 2025 года, во время тренировки парада перед Днем Победы. Оказалось, что связи нет, и мы все поняли, что «новый мир пришел». Пока связь есть, мы её не замечаем. А когда она пропала, все резко осознали, что без мобильного интернета мы уже почти ничего не можем делать. Ценность продукта в глазах людей выросла, только вот через негативный опыт.
Отрасль до сих пор работает над выстраиванием диалога с клиентами, чтобы они понимали, что происходит. Сеть ли сломалась у оператора, или это регуляторные ограничения? На кого пальцем показывать? Клиент, конечно, не хочет разбираться. Он привык: включил — работает. А если не работает, кто виноват? Для отрасли это вызов. Сложно доносить ценность, объяснять: «У нас сеть работает, мы инвестируем в инфраструктуру, расширяем базу, разрабатываем сервисы». Но потом включается какое-нибудь ограничение — и «здрасьте, приехали», ничего нет. На фоне всего этого доказывать свою ценность и предлагать новые сервисы — это особенное упражнение.
При этом сценарии постоянно меняются. Сначала были точечные блокировки мобильного интернета. Потом чуть ли не постоянные отключения в некоторых регионах. Затем так называемое «охлаждение»: приехали из-за границы или, например, несколько дней телефон был отключен, подсоединились — а СМС и мобильный интернет не работают. Это сценарии реагирования на меняющиеся угрозы — закрываются лазейки, через которые связь может использоваться вражеской стороной. Закрыли одну — нашли другую. Это постоянный процесс. Хочется верить, что это закончится как можно скорее.
Мы стараемся находить более рациональные сценарии. Например, когда начались массовые блокировки интернета, мы предложили «белые списки». Мы объяснили регуляторам: не все приложения и интерфейсы можно использовать со злым умыслом. Поговорили, доказали, включили.
О компании «Билайн». Дата основания — 1992 год (первый телеком-оператор на российском рынке). Количество базовых станций в РФ — 233,4 тыс. (по итогам 3 кв. 2025 года). Выручка по операционной деятельности: 310,7 млрд рублей (по итогам 2024 года). Одна из крупнейших российских цифровых и телеком-компаний по масштабу инфраструктуры и выручке.
— Список из 10 мест, «где можно»?
— Ну, хоть как-то людям помогли. Если альтернативой было «ничего», то это уже неплохо. Конечно, это малая толика, но сейчас эти списки сильно расширились. Мы по трафику видим, что восстановилось около 30%. То есть доступна примерно треть от того, чем люди часто пользовались. Остальное — всё ещё только через Wi-Fi.
Или, например, когда блокировки отключаются — то же «охлаждение». Мы продумали механизм, чтобы клиент мог одной ссылкой или одним действием доказать, что он живой человек, а не летящий беспилотник. Конечно, это неудобно, приходится делать лишние действия.
— То есть это специальное приложение, которое человек должен запустить, чтобы у него всё заработало?
— Человек прилетает из-за границы, и ему приходит СМС: «Добро пожаловать обратно, вот вам ссылка». Нужно перейти, ввести капчу, циферки или картинки соединить, и тогда всё заработает. Если человек забыл, не смог или не увидел — можно позвонить голосом. Либо через сутки всё включится автоматически. Это субоптимальные действия, но вынужденные меры.
Ключевая задача — безопасность. Нас стараются уберечь от неприятных явлений. Это, наверное, самый большой вызов, с которым столкнулись все в этом году — и мы как операторы и как люди. Пока конфликт идет, это, к сожалению, будет продолжаться. Но мы постоянно прорабатываем с силовым блоком и регулятором сценарии: как сделать проще? Статистика набирается. Может быть, достаточно не капчи, а соединения данных (код сим-карты, телефон, операционная система)? Если комбинация позволяет гарантировать, что телефоном пользуется человек, давайте не ограничивать его в связи.
— То есть вы постоянно пытаетесь как-то смягчать и демпфировать ситуацию. Но за это время нарастает новый ком проблем, которые надо решать быстро. Ведь придумать, как испортить жизнь, намного проще, чем придумать, как её наладить.
— Возвращаясь к вопросу, с чем сейчас ассоциируется мобильная связь. «Мобильный интернет не работает» — это такой мем 2025 года. Пока он с нами, к сожалению. Но мы работаем над тем, чтобы мы замечали это всё меньше и меньше.
Закупка оборудования и импортозамещение: «Эта тема любит тишину»
— Вы упомянули закупку новых базовых станций. Понятно, что для любой телекоммуникационной сети перманентная экспансия и расширение — это условие существования. Особенно в стране с такими территориями. В 2022 году с появлением санкций стало ясно: железо откуда-то надо брать. Коротко и по возможности просто ответьте: Китай решает проблемы с железом? И если да, то насколько дорого?
— Вообще, эта тема любит тишину. Скажу так: многие вещи, которые «другая сторона» запретила, появляются у нас иным способом. Где-то стало дороже, где-то дешевле. Есть вторичный рынок оборудования. Где-то идет модернизация сетей, оборудование высвобождается и поступает на рынок.
— То есть «оборудование секонд-хенд»? Насколько жизнь операторов стала сложнее в этом смысле? Вы же так берете на себя дополнительные риски в смысле надежности.
— Срок работоспособности базовой станции — 10–15 лет. Бывает, что-то ломается чаще, но в среднем сроки большие. Поэтому, если через несколько лет в какой-то стране происходит модернизация, высвобождается вполне хорошее оборудование. У нас были закупки по цене даже дешевле, чем до санкций. Конечно, перестройка процессов и транзакционные издержки накладывают отпечаток и цена постепенно возвращается. Раньше вендоры давали большие скидки «на вход» в страну ради экспансии, сейчас этого нет. Но процесс идет.
Даже если не расширять географию, а брать просто большой город, где связь уже есть, — динамика такова, что каждый год мы пользуемся интернетом на 15–20% больше в терминах трафика и гигабайт. Поэтому нужно постоянно увеличивать мощности инфраструктуры. Особенность операторов — это перманентные инвестиции, даже без расширения географии, просто потому что данных становится больше.
— То есть пока справляемся?
— Справляемся. Я буквально в конце декабря ездил на открытие производственной линии отечественных базовых станций. Процесс идет. Мы понимаем, что нельзя полагаться только на иностранное оборудование. Есть ключевые категории, в которых нам нужно своё.
— Вопрос об импортозамещении. Это красивая риторика, или оно действительно существует в реальном «железе»?
— Есть много красивой риторики, но есть и реальные примеры. Есть глубокий передел, глубокая разработка, дизайн-бюро, проектирование. Пишется весь софт. Некоторые производства начинают с печати плат и доходят до сборки. Такие примеры в России уже есть. Какие-то микрокомпоненты, тут секретов нет, мы вынуждены покупать в других странах, так как цикл их воссоздания сильно дольше. Но есть примеры, где мы за очень короткие сроки как страна смогли создать своё оборудование и ПО. Вообще-то, началось это еще в 2014 году. Тогда все смотрели скептически: «Зачем? Это много денег, давайте сделаем вид, что делаем». 2022 год показал, что этим надо заниматься всерьез. Произошла перезагрузка процесса. Сейчас нам и правительство показывает, в каких критических элементах инфраструктуры точно должно появляться российское, чтобы мы не зависели от иностранцев. Могу успокоить: запас прочности инфраструктуры и инвестиционные программы позволяют не переживать, что в какой-то момент связь исчезнет.
— Вы как первичный пользователь этого отечественного оборудования можете сказать, что оно работает? Это не «Лада» в худшем смысле этого слова?
— Обычный человек просто не все видит. Много оборудования, которое стоит не на улице, а в ЦОДах, в офисах, в центрах управления, его просто не видно прохожему. Вот там отечественного уже сильно больше. А базовые станции только-только появляются, но, заметьте, и они появляются. Пока по функционалу эти решения попроще, поэтому мы начинаем ставить их в небольших населенных пунктах, где ниже нагрузка.
— А как с качеством и надежностью?
— Качество и надежность на уровне. Мы же не будем ставить в коммерческую эксплуатацию то, что работает через раз. У нас десятки миллионов клиентов, и они привыкли к хорошему сервису. Это очень строгий диалог с производителями. Но нужно еще несколько лет, чтобы можно было ставить их в Москве или Санкт-Петербурге, где нагрузка больше, нужна поддержка множества частот одновременно и так далее. Те иностранные производители, оборудование которых сейчас стоит, занимались этим по 30–40 лет, наши должны сделать то же самое за 3–5 лет. Это вызов, но радует, что есть примеры, где у ребят получается.
Телеком в России — качественно и недорого?
— Принято считать, что в целом даже сейчас, со всеми современными проблемами, доступность и качество телекоммуникационных услуг в России находятся на достаточно приличном уровне относительно многих мест, в том числе и в «цивилизованном мире». Так ли это? И если да, то за счет чего так получилось? Может, потому что мы в 90-е стартовали с нуля и сразу покупали самые современные решения?
— Это любопытный парадокс России. Уровень цифровизации у нас — не только в телекоме, но и в банках, госуслугах — действительно один из передовых в мире. Есть лишь несколько стран, где существует что-то подобное или местами лучше. При этом если смотреть на цены, мы находимся где-то в тройке стран с самой дешевой связью — как мобильной, так и с домашним интернетом.
Получается сочетание: самые передовые технологии и низкая цена. Почему так вышло? Мне кажется, во-первых, конкурентная среда изначально была очень плотной.
— Ну и советское техническое образование, видимо, не миф?
— Да, у нас в стране хорошая инженерная мысль и компетенции, которые позволили быстрее осваивать и развивать технологии. Кроме того, мы как обыватели достаточно быстро привыкаем к технологиям, и они становятся частью нашей жизни. В той же Европе дистанционный банкинг вроде бы есть, но люди часто предпочитают пойти в отделение. Вроде уже неудобно, но привычка. У нас же, возможно, лень — двигатель прогресса: мы привыкли решать многие вопросы, сидя на диване. Высокая конкуренция поставщиков услуг вынуждает их делать сервисы всё лучше и лучше.
— Кстати, о конкуренции. На 145 миллионов населения у нас 4 основных оператора. Это не мало? Нет ли ощущения, что мы живем в условиях большого картеля? Как с этим обстоят дела в Западной Европе, в США или Китае?
— Модели разные. В Европе преимущественно работает по 2–3 оператора, происходит много слияний. Там телеком годами находится в некой ловушке: низкая рентабельность при высокой стоимости частот (которые распродавались через аукционы). Нужно модернизировать инфраструктуру, а денег нет, все в долгах. При этом стоимость связи для абонента высокая. Происходит медленная деградация качества.
В США, например, есть около трех базовых операторов и под две сотни виртуальных (MVNO). Рынок существует, у каждого своя ниша.
— Поясните, что такое виртуальный оператор?
— Допустим, есть «Билайн» — оператор с собственной инфраструктурой, базовыми станциями и частотами. Мы запускаем с партнером виртуального оператора. Партнер хочет предоставлять услуги мобильной связи под своим брендом, но базируется на нашей технической сети. Они либо делают свою оболочку — приложение, тарифы, — либо используют готовые решения.
— А зачем? Вы же сами можете эти услуги продавать.
— Есть разные спектры партнерства. В 2025 году мы запустили платформу Smart MVNO, когда партнеру практически ничего не надо делать технически. Он может запустить своего оператора буквально за несколько дней. Мы забираем на себя весь телеком, а партнер занимается аудиторией — тем, в чем он силен.
Этот рынок возник благодаря силе бренда партнеров, которые могут лучше дотянуться до своей аудитории.
— Что же это за бренд такой, который сильнее, чем «Билайн» или МТС?
— Например, сразу на ум приходят футбольные клубы. Более сильной привязки, чем у болельщиков, наверное, не существует. Я недавно разговаривал с руководителем одного из клубов. Если человек связал свою жизнь с клубом — такой лояльности больше нет нигде. Там своя коммуникация, свои программы лояльности. Или блогерские сообщества, и инфлюэнсеры с очень лояльной аудиторией. Можно придумать сценарии брендирования, связки с промо-акциями.
— То есть это работа с узкой целевой аудиторией?
— Да, там вовлечение выше. Мы, конечно, тоже предлагаем свои сервисы, но понимаем, что партнер может оказаться эффективнее в конкретной нише. И мы на этом тоже зарабатываем.
Когда мы сделали платформу с почти нулевым порогом входа, пошли очень необычные проекты. Например, небольшие таксопарки создают оператора для своих водителей. Или продавец мебели выстраивает через связь точку контакта с клиентами — там много всего интересного.
Поэтому, возвращаясь к вопросу о количестве операторов: разговор про «всего 4 оператора» уже не очень релевантен. У нас 4 базовых оператора, но уже больше десятка (а скоро будет и больше) виртуальных. Рынок растет, работают разные модели.
О мошенниках и нейросетях: «Задача — сделать так, чтобы он больше никому не дозвонился»
— Можно ли сказать, что у «Билайна» уже есть решения, которые максимально — насколько это вообще возможно — снижают риск утечки данных и в целом защищают абонента? И вообще — это полностью ваша зона ответственности?
— Здесь два аспекта: первое — это данные, которые хранятся у нас как у телеком-оператора, а второе — это ситуации, когда в телефонном разговоре мошенники «выуживают» данные у человека. В целом сейчас много обсуждают, кто отвечает и кто компенсирует потери человеку, которого мошенники обработали: «зазомбировали», он пошел в банк, снял деньги и отдал их преступникам.
— Скорее это должно беспокоить банки?
— Мы тоже так считаем, но разговор шире: есть банк, который выдал деньги, банк, через который прошла «прокладка», дальше вспоминают операторов — с какого номера звонили, где купили сим-карту, почему она оказалась «левая». На рынке до сих пор тянется «шлейф» старых сим-карт, которые когда-то продавались без нормальной идентификации, но если говорить про первую часть — про хранение данных у оператора, — то у телекома это в ДНК: есть закон «О связи», есть тайна связи, и телеком исторически жил в парадигме, что эти данные не должны никуда утекать. Потом появился закон о персональных данных, и он еще сильнее ужесточил требования, поэтому наши процессы по сохранности данных изначально были более продвинуты, чем, например, у интернет-магазинов и цифровых платформ.
Ну, и второй вызов — мошенничество, здесь ваш вопрос — наша или не наша зона ответственности — особенно актуален. Мы считаем, что должны защищать клиента: связь — это не только «дать канал», а еще и помочь, если можем. Например, если мы уже получили сигнал, что с какого-то номера звонили мошенники, задача — сделать так, чтобы он больше никому не дозвонился.
Это может быть блокировка и фильтрация звонков, но проблема в том, что мошенничество часто идет не из нашей сети: звонят из-за рубежа, а у нас есть роуминговые соглашения, и «на старте» просто запретить принимать такие вызовы нельзя. Поэтому дальше включаются антифрод-системы: мы выявляем мошеннический сценарий, и тогда либо звонок не дойдет до человека, либо мы его предупредим — пометкой «возможен спам» или «возможны мошенники», если нет стопроцентной уверенности. Если уверенность высокая, мы просто не пропускаем звонок — и тем самым реально уберегаем.
Второй уровень защиты — предупреждение, а следующий — когда человек уже взял трубку и начал разговор: у нас работает нейросеть, которая анализирует диалог, и если видит признаки мошенничества (попытку вытащить данные, например от «Госуслуг», или психологическое давление), разговор прерывается, а клиенту приходит сообщение: «С вами, скорее всего, говорил мошенник, будьте осторожны». И еще один уровень — новинка, которую клиент может даже не видеть: если звонит мошенник, мы перенаправляем его на нашу нейронную модель, условно «кибер-бабушку», которая может долго и тонко разговаривать, а задача тут двойная — занять время мошенника, чтобы он не звонил другим, и дообучить модель на реальных диалогах. Недавно мы сделали партнерство с Т-Банком, у которого есть так называемая «фрод-рулетка», и часть таких звонков отправляем туда — желающим «поговорить с мошенниками».
— Желающим — в смысле — действительно есть такие люди?
— Да, есть добровольцы, которые занимают время мошенников, но, конечно, машиной делать это эффективнее, чем тратить время людей, хотя такие механики существуют. Звучит забавно, но это прагматичные инструменты для обучения и улучшения антифрод-моделей. Следующий уровень — кросс-отраслевое взаимодействие с банками, «Госуслугами» и другими участниками, потому что со счета телефона условно много не украдешь: цель обычно — банковские счета, «Госуслуги», имущество. И важно, чтобы тот, кто первым получил сигнал, быстро передал его другим, чтобы с одной стороны защитить человека, а с другой — пресечь мошенника дальше по цепочке.
— А какие вы еще видите перспективы применения нейросетей в отрасли в ближайшие 3–5 лет?
— Когда мы говорим: «Билайн» — самый безопасный оператор», — это не просто маркетинговые слова: за этим стоят цифры, которые показывают, что на нашей сети таких случаев меньше, и мы в это вкладываемся. Вообще сложно сказать, куда мы не будем пытаться это применить, но на нашем примере нейросети уже работают в мониторинге и эксплуатации сети: базовая станция на мачте выглядит статично, но на деле постоянно меняются уровни сигнала, микроповороты антенн, настройки каналов связи — и система автоматически подстраивает параметры под динамику трафика. То же самое — в планировании строительства: сеть постоянно расширяется, и чтобы понять, где ставить новые базовые станции, нужны большие данные, аналитика и прогнозирование, и здесь нейросети тоже помогают.
— То есть от управления «железом» до клиентских сценариев?
— Да, клиентский опыт — отдельная большая зона. Мы анализируем, были ли проблемы у человека, — что-то не сработало в приложении, где-то он потенциально «выпал» из сети, — и дальше хотим строить модель управления лояльностью: понимать, что если человек несколько раз столкнулся с неудобствами, у него может сложиться ощущение, что «что-то не так», и нам надо быстро отработать. Если ошибка была с нашей стороны — прийти, извиниться и что-то предложить, но главное — учесть, чтобы он больше с таким не сталкивался, и это постепенно выходит на гиперперсонализированный уровень, который руками сделать невозможно при десятках миллионов пользователей.
Еще одно направление — помощь персоналу поддержки: нейроассистенты подсказывают сотрудникам решения по базе знаний, потому что продуктов много, ситуаций много, и раньше новичок шел искать кейс вручную, а теперь система в онлайне предлагает: «ситуация такая-то, причина такая-то, действия такие-то». И то, что мы сделали внутри, мы дальше выводим как услугу для других — отсюда возникает новый бизнес, и темы «агентов» и «ассистентов» сейчас как раз об этом.
— В отрасли вообще?
— Не только в отрасли — в стране в целом: дефицит рабочей силы большой, и, по моей оценке, около 2 миллионов — это офисные сотрудники, где нейросети могут не «заменить», а восполнить дефицит, и это огромный рынок — почти 2 триллиона рублей. Самое интересное тут даже не «замена функций», а то, что я называю экзоинтеллектом — совместное мышление: человек придумывает идею, подключает модель как ассистента, «обстукивает» об нее креатив и улучшает продукт, а к его голове как будто подключается база знаний уже не только его и компании, но и шире — мировая.
Не нужно создавать экосистему ради экосистемы
— Мессенджер «Макс», как вы видите его перспективы? Понятно, что к нему «прикрутили» «Госуслуги» и прочие государственные сервисы и аудиторию, уже за счет этого он набирает. Но станет ли он полноценным мессенджером, которым будут пользоваться в ежедневном режиме, а не только по необходимости? И что, на ваш взгляд, нужно в нем докрутить?
— Я лично знаком с командой, мы плотно взаимодействуем. У них хорошая, сильная команда, которая работает не просто «по госзаданию», а пытается сделать качественный сервис. Многие стали критиковать первую версию: «Зачем бета-версия, функционала мало?» Но никто не ожидал, что волна интереса пойдет так сразу. Конечно, по функционалу там много чего не хватает по сравнению с популярными мессенджерами.
Но перспектива есть, учитывая вектор, в котором мы движемся. Это неизбежно. Вопрос лишь в том, чтобы переход был естественным. Если платформа уже доказала свое удобство, то пользователю можно ничего не придумывать — просто возьмите оттуда привычный функционал. Тогда возмущений будет меньше и люди постепенно перейдут сами. Особенно если один мессенджер работает стабильно, а другой — то работает, то нет, или доступен только через VPN. Лично мне в текущем функционале «базы» хватает: звонки проходят качественные, переписка работает.
— Телеком сейчас — это уже давно не просто про телефон. Все идут в экосистемы: создают свои сервисы — от доставки до кино и музыки.
— Мы видим опыт построения разных экосистем, где-то удачный, где-то не очень, где-то уже идут «пересборки». Мы не ставим цель создать экосистему ради экосистемы. Мы идем через принцип релевантности. Мы хотим понять: а что людям реально надо от оператора? Хотят ли они очередной сервис, который все «пихают» в подписку, или нет? Если нет, то мы просто сожжем деньги.
— Какое генеральное направление развития вы видите для своей экосистемы на ближайшие 2–3 года? Что нужно сделать, чтобы ваша экосистема стала самостоятельным явлением? И чего хочет типовой пользователь?
— А типового пользователя не существует — в этом и сложность, и возможность. Мы выделили для себя около 8 поведенческих сегментов, из которых 4–5 — ключевые и очень разные.
Есть люди, которые считают, что оператор — это зло, а цифровые технологии — неизбежное зло. Им нужен минимальный набор услуг, они не хотят тратить на это лишние деньги. Для них сложно строить экосистему — они от тебя ничего не ждут. Есть другие, которые хотят взять от «цифры» максимум для своего удобства. Они готовы брать и кино, и финансовые коллаборации, и обучение.
Поэтому мы выбрали путь не создавать супер-широкую экосистему с тысячей сервисов, до которых люди никогда не докопаются, а идти через контекст и гиперперсонализацию. Пусть сервисов будет немного, но они будут релевантны.
Пример этого года: совместный продукт с «Пятерочкой» и «Перекрестком». Если ты клиент «Билайна» и ходишь в эти магазины, — получаешь повышенный кэшбэк, который может перекрывать стоимость связи. Мы продавали не телеком, а выгоду совсем в другой категории — покупках и питании. Или молодежная платформа с нейросетями, собранными в одном месте, без VPN и иностранных карт. Это тоже попало в аудиторию. Люди покупали не связь, а решение своей задачи удобным способом.
А кому-то нужна просто качественная, стабильная связь по прозрачной цене. В октябре мы запустили кампанию «Право на связь». Мы считаем, что быть на связи — это базовая потребность, а не привилегия. Небольшой пакет решает базовую задачу, а если хочешь больше — докупаешь. Это честный подход.
Если дети «уходят в цифру», проблема не цифре, а в семье
— Закончился 2025 год, нельзя не спросить про итоги. Как вы оцениваете свою долю на рынке? Реально ли вообще сейчас скорректировать свою позицию за 3–4 года? Условно было 30%, а станет 45%?
— Планы строить можно, и мы их строим. Наши амбиции существенно больше текущего присутствия. То, что есть, нам нравится, но не устраивает — мы хотим больше. 2025 год был первым годом обновленной стратегии роста и экспансии. Шумиху мы навели, но это только начало. Конечно, это непросто. Игроков много, аппетиты у всех большие. Есть виртуальные операторы, которые агрессивно растут. Конкурировать только ценой — путь в никуда, это работает ненадолго. Нужно конкурировать в других плоскостях. Серебряной пули при этом нет. Важны скорость вывода продуктов (быть быстрее других) и адаптивность. Рынок меняется: сегодня ты запустил безлимит, а завтра закрыли интернет, и твоя услуга не работает. Это новые факторы.
Я сравниваю нашу работу с «Формулой-1». Чаще всего ты не можешь выиграть гонку на одном круге. Тебе надо на каждом из 40 кругов выигрывать по доле секунды. Быть чуть быстрее в понимании ситуации, чуть гибче в реакции. А вдолгую мы начинаем конкурировать уже управленческими моделями, которые могут давать такие преимущества.
Вопрос дня: почему мошенники крадут миллиарды через детей, а счета блокируют нам?
— Немного прикладной футурологии. Современный смартфон, с точки зрения напичканности технологиями, кажется, достигает потолка. Что дальше? Когда нам вживят чип, чтобы говорить с кем-то прямо «у себя в голове», никуда не тыкая пальцем?
— Мысль в эту сторону идет. Время форм-фактора «смартфон-тыкалка» постепенно заканчивается. Речевые ассистенты выводят нас на другой формат. Нужен микрофон, куда сказать, и наушник, чтобы услышать. Гарнитуры уже есть. Проблема — куда деть экран? Визуал все равно нужен: посмотреть карту, выбрать диван. Смарт-очки, линзы, которые проецируют картинку, — это следующие шаги. А дальше — нейрочипы. Правда, 2022 год показал, что многие вещи оказались «сервисом по подписке». Даже доллар оказался сервисом по подписке, который могут отозвать. Если ты «вшил» себе в мозг чип, а подписку отключили, — что делать? Тут много нюансов. Но, думаю, на горизонте 10–15 лет привычные смартфоны точно во что-то трансформируются.
— Последний вопрос «о жизни». В одной из книг Пелевина была сцена, где воротилы телебизнеса обсуждали страну, куда можно было бы уехать на старость, и один говорил, что есть страна, где телевидение вообще запрещено, вот туда и надо. Вам часто хочется уехать туда, где нет телекоммуникаций вообще? И есть у «Билайна» опции для несчастных родителей, чтобы помочь «выдрать» детей из цифровой клетки?
— Я периодически устраиваю себе цифровой детокс — уезжаю в горы, где нет связи, и спокойно переживаю несколько дней.
Что касается детей — цифра не зло, если соблюдать баланс. Это наша реальность. Можно использовать ее для развития и познания, а можно «залипать». Но родительский контроль и запреты часто не работают. Я вспоминаю себя: когда появились компьютеры, мы тоже залипали ночами. Потом наелись, прошло и стало спокойнее. Это неизбежный этап. Если родитель хочет поставить «глушилку», значит, что-то не так в семье. Надо разбираться, почему ребенок чрезмерно уходит в цифру, а не общается.
Главное — осознанность. Надо понимать, из чего состоит твоя полноценная жизнь, что делает тебя счастливым: спорт, музыка, семья, театр. Если ты вписываешь это в свое расписание, то на цифру остается ровно столько времени, сколько нужно для пользы и удобства. Тогда и отношения с технологиями будут здоровыми.
— То есть: когда «цифры» в жизни становится слишком много, вопрос не в самой цифре?
— А в том, от чего ты в нее убежал. Да, это верная мысль. И в этом на самом деле заключается наша философия. Мы понимаем, что «цифра» нужна для какой-то задачи, которую проживает человек, которая ему важна. Некоторые компании борются за то, чтобы максимизировать время, проведенное пользователем в сервисе, — увеличить часы «залипания». Но мы считаем, что нет: жизнь человека не из этого состоит. От этого он станет только несчастным. Наш подход другой: мы пытаемся понять, зачем тебе это нужно? Почему эта задача важна? Может, у тебя есть мечта? Давай посмотрим, можем ли мы помочь тебе в её реализации. В этом для нас источник инсайтов и вдохновения, в этом смысл того, чем мы занимаемся как «Билайн».