Вальтер Зиверс, штандартенфюрер девятого управления имперской безопасности, покинул уютный натопленный вагон. Выйдя на перрон, он как бы окунулся в ощущение, что вот так, в один единственный шаг, переместился из Берлина в Кёнигсберг.
«Да так оно наверное и есть», - вдохнув стылого вокзального воздуха, с раздражением подумал Вальтер.
Образно, а по ощущениям очень даже конкретно, паровоз пришвартовал к перрону кусочек старого доброго Берлина, который он только что покинул, не испытав по этому поводу ни малейшей радости.
Вальтер не любил восточную Пруссию. Если в тёплое время года он ещё находил в себе силы выносить эти земли, то в холодный период его раздражало здесь буквально всё. Давило небо – серое и низкое, угнетал воздух – плотный и влажный, изводили дожди – долгие и противные.
Увы, как сотруднику надзорного управления имперской безопасности, ему приходилось посещать Кёнигсберг регулярно. Формально девятое, секретное управление РСХА, являлось подразделением собственной безопасности и подчинялось лично Гитлеру. На деле же распоряжался им Борман, использовавший службу не столько для поддержания внутреннего порядка, сколько для разведки настроений и пресечения интриг в сторонних организациях.
Впрочем, не все командировки сотрудников «девятки» имели подобный характер. Порой фюреру требовалось понять положение дел на том или ином направлении, получив отчёт из уст проверенного человека. Нередко этим человеком становился он - Вальтер. Ко всему, в этот раз задание штандартенфюрер имел весьма необычное, но при этом конкретное, дающее надёжу на скорое его выполнение.
Покинув вагон, Вальтер бегло осмотрел себя на предмет разных недопустимых для немецкого офицера недоразумений. Чёрный форменный плащ, китель под ним, сапоги, фуражка, коричневый кожаный портфель выглядели идеально и поводов для беспокойства не давали.
Совершив данную, скорее ритуальную процедуру, штандартенфюрер огляделся.
Роттенфюрер СС Ганс Вебер обнаружился у ведущего в вокзал спуска. Спуск был широк и просторен, однако Ганс умудрялся преграждать его целиком. Прибывшая с берлинским поездом жиденькая масса переселенцев и гастарбайтеров упиралась в него словно в кирпичную стену. Сообразив, что пройти всё-таки можно, точнее дозволено, люд опасливо обтекал препятствие, спускаясь в вокзал. Оказавшись за спиной роттенфюрера, многие оглядывались, словно желая убедиться в реальности одетого в серо-зелёную шинель человека.
Где бы Ганс не появлялся, он немедленно приковывал к себе чужие взгляды. Не столько из-за своего высокого роста и крепчайшего телосложения, сколько из-за лица и волос. Лицо он имел угловатое, грубое, но одновременно с этим выразительное, волевое. Волосы его, что бы с ними не делали, как бы не стригли и не укладывали, неизменно превращались в размазанную по крепкому черепу тёмную лепёшку.
Не раз и не два, Вальтер, шутки ради, просил знакомых подобрать Гансу исторический аналог. В большинстве случаев на ум опрошенным приходил завершающий службу легат римского легиона – мрачный, матёрый и очень опасный.
И действительно, Ганс не очень-то походил на арийца. Темноволосый, кареглазый, смугловатый, он являлся почти полной противоположностью голубоглазого блондина Вальтера. Несмотря на это, даже самые бескомпромиссные церберы расовой гигиены предпочитали перечисленные недочёты не замечать. Главным образом потому, что одного взгляда на Ганса хватало, чтобы понять – перед тобой стопроцентный рафинированный немец.
Люди же довериться расовому чутью неспособные, довольно скоро узнавали, что данный человек - роттенфюрер охранного отделения девятого управления РСХА. И что копание в вопросах чистоты его крови дело бесперспективное. Ибо, расовая гигиена – это одно, а способности и полезность рейху – другое.
Заметив подчинённого, Вальтер направился к ведущей в вокзал лестнице. Не став ждать, когда начальник подойдёт, Ганс перекинул набок свой новенький штурмгевер, молча развернулся и начал спускаться вниз. Таким вот формальным образом, перекинувшись одним единственным взглядом, мужчины спустились в вокзал, без промедления его покинув.
Выйдя из вокзала на улицу, штандартенфюрер испытал новый прилив раздражения. Снаружи моросил дождь. Мелкий и невесомый, он покрывал мокрой плёнкой любую доступную ему поверхность. И что особенно раздражало, пять минут назад дождя не было. По крайней мере, Вальтер не наблюдал его из окна своего комфортабельного купе.
Ганса погодные страдания начальства волновали мало. Привлекая любопытные взгляды, он уверенно направился к припаркованному у края площади четырехдверному чёрному седану. Подойдя к задней двери машины, он открыл её, после чего снял и небрежно бросил на кожаное сиденье свою штурмовую винтовку. Избавившись от габаритного оружия, помощник, боевик и личный телохранитель Вальтера приглашающим изваянием застыл у машины.
Не став гадать, где прибывший на сутки раньше Ганс успел раздобыть шикарный 326 БМВ, Вальтер вышел из-под козырька вокзала. Подойдя к машине, он дёрнул мокрую ручку передней дверцы, устроившись на пассажирское место. Кое-как уместив себя за руль, Ганс завёл машину, вырулил на дорогу и, минув представительное здание Кёнигсбергского почтамта, выехал на ведущую из города трассу.
Говорить не хотелось, да и наверно не требовалось. Однако, один насущный вопрос всё-таки имелся.
- Пастора ещё не привезли? – убирая за отворот плаща документы, предъявленные на преграждающем выезд из города кордоне, обратился к подчинённому Вальтер.
- Прибудет на место в ближайшие часы, - низким с хрипотцой голосом, сообщил неразговорчивый по жизни Ганс.
Штандартенфюрер кивнул. Более вопросов у него не имелось.
***
Вагонная сцепка лязгнула, натянулась. Что-то под днищем вагона заскрежетало, напряглось. Далее грохнуло металлом – тяжело и страшно. Колёса заворочались, закрутились. Спящее на вонючем тряпье тело куда-то поползло, оставаясь при этом неподвижным.
От грохота пастор проснулся и тут же, абсолютно бесконтрольно, провалился в ДАР. Исчез деревянный вагон, не стало тащившего его поезда, пропала станция, которой всё одно полагалось остаться позади. Мир, такой устойчивый и незыблемый, разом перестал существовать.
Осталась одна лишь голая суть. Простая, конкретная, но тут же невыразимая в своей задумке и глубине. Суть напоминала океан, рядом с которым стоял жалкий ты – ногой и беспомощный. Всё что тебе доставалось, так это океанские брызги. Возжелать большего означало пропасть, раствориться.
Но тут же, суть была. И он знал её, эту бесполезную необъятную суть.
- О! Бог велик! Как бог велик! – забормотал представший перед вечностью пастор.
Подремывавший на верхнем ярусе ефрейтор недовольно свесился со своего неудобного ложа, придирчиво оглядев погрузившегося в мистический бред пленника. В неверном свете керосиновой лампы заросшее щетиной морщинистое лицо пастора имело вид болезненный, если не сказать смертный.
«Как бы не заболел чем?» - встревожился ефрейтор, вопросительно глянув на сидящего на стуле лейтенанта. Лейтенант взгляд почувствовал, но оторваться от чтения не пожалел. Сидя у борта вагона, он ловил на страницы свет, проникающий через особенно крупную щель. К его неудобству окна в наспех переоборудованном грузовом вагоне отсутствовали.
- Бог велик! Непостижим и безмерен замысел его! - бормотал раздавленный мистическим прозрением пастор.
Сейчас он знал всё. Знал о прошлом, настоящем и наиболее вероятном будущем. Но внимание - этот пронзающий завесу бестолковости луч, совершенно ему не подчинялось. Как итог, он знал всё, но не мог выделить из всего ничего.
Вдруг огромная необъятная суть вспыхнула, распалась, превратившись в множество ярких лучиков. Несколько причастных событию лучей осветили сознание, принеся хоть какой-то житейский толк.
Пастор стал знать, что верный военной дисциплине ефрейтор беспокоится о полученном приказе, по которому заключённого необходимо доставить целым и невредимым. Что означает: его необходимо доставить целым и невредимым! То-есть, в том числе здоровым. Что будет с заключённым после передачи, не волновало ефрейтора совершенно.
И тут же, он был хорошим парнем – этот простой гессенский солдат. Хорошим и наивным, как тысячи схожих парней, свято верящих горячим речам фюрера. Из-за веры этой, он не желал, да и не мог наверно, замечать возрастающие тяготы войны. В разбомблённых домах он зрел не потерявших кров сограждан, а мстительный оскал проклятых англичан. Для него не существовало растущих как на дрожжах кладбищ, не видел он потухших глаз отцов и матерей. И думать не думал, что почтенная фрау – мать троих дочерей, будет презирать соседку, плачущую по ночам от страха, что её единственного сына заберут на фронт.
Не обошло прозрение и читающего книгу лейтенанта. В отличии от простачка ефрейтора, лейтенант знал и понимал общее положение дел. Знал, что германия ввязалась в войну на два фронта, где каждый из противников равен, а то и превосходит её саму. Понимал, что ставка на предательство советского генералитета не оправдалась, а советский народ не стал выбирать между красным комиссаром и чёрным немцем. Загадочный русский мужик взял, да и выбрал Россию, за которую не жалея живота воевал. Чувствовал лейтенант, верно чувствовал, что мир с советами необходимо заключать вот прямо сейчас, ведь ещё немного, год или два, и заключать его будет не с кем и вовсе не по причине краха большевиков.
Паровоз, а вместе с ним и вагон, резко пересёк невидимую границу. Словно провалившись под лёд, пастор попал во власть видений - пугающих, неприятных, бредовых.
Перед ним простиралась кровавая земля. На ней уже пролилось очень много крови, а скоро, до обидного скоро, кровь обильно прольётся опять.
Из окровавленной земли к свинцовым небесам тянулись обугленные деревья. Голые и чёрные, они обречённо раскачивались под порывами немого ветра. А может и не от ветра качались сожжённые исполины, а от бесконечного отчаяния и тяжести бытия.
Но как бы не страшна была бредовая картина, пастор знал, перед ним – священная земля!
Хлюпая и разбрасывая отвратительные брызги, по кровавому болоту бежала женщина, прижимающая к груди маленького ребёнка. Она бежала к дубу – древнему, раскидистому, увенчанному короной из семи огромных ветвей.
И опять же, пастор знал, что дуб тот – великий дух. Секунду назад его ещё не было, секунду спустя его уже не будет, но тут же, он будет расти на этой земле всегда.
Рухнув у дерева, живого и вечного, женщина закричала, взмолилась, положила к корням ребёнка. Корни зашевелились, раздвинулись, поглотив и сокрыв невинное дитя.
Из сгоревшего леса выбежали преследователи-тевтонцы. Подбежав к женщине, они без промедления и разбора зарубили её длинными стальными мечами. На землю пролилась новая кровь. Кровь алая.
Узрев страшный акт, пастор поразился всей своей сущностью. Какая яростная вера, какая непоколебимая внутренняя правота исходила от этих незнающих сомнений палачей. Они слепо верили, что несут волю бога. И они несли волю бога!
Мыль эта ужаснула пастора, швырнув его в омут липкой сатанинской тьмы.
- Нет, нет, нет, бог велик! Светлы и чисты замыслы его! – ускоряясь, бормотал он.
Видение сменилось. Протухшей крови более не было, но был дуб, тот самый - священный, сверкающий изумрудным огнём. Большими острыми топорами его рубили крепкие угрюмые мужчины. Сталь впивалась в плотную древесину неохотно, необратимо. На землю летела белоснежная щепа неотличимо похожая на живую кость.
Костяные осколки падали на землю, прорастали, становясь виноградными лозами, тяжёлыми от сладких ягод. К лозам подходили крепкие румяные женщины с плетёными корзинами, собирали виноград, что сразу же превращался тучную золотую пшеницу. Мужчины, здоровые и весёлые, пили впитавшее золото хмельное пиво, отчего становились ещё здоровее и веселее.
Стойте, остановитесь! – кричал им пастор. – Всё связано и всё имеет свою цену! Следствие! Слышите? Ваши грехи - наследство, от которого потомки не смогут отказаться!
Но его не слышали, а может сам воздух не желал превращаться в слова.
Видение в очередной раз сменилось. Огромные толпы лишённых крова людей угрюмо брели на запад. На смену им приходили другие люди - растерянные, не знающие своей сути и корней. Постепенно они обживались, множились, напитывали своим прахом отвоёванные земли. Прах тот питал дремлющее в корнях семя.
Возникло предвкушение чего-то хорошего, правильного, естественного…
Лязг! Бум! – с той стороны сняли запоры, резко и громко распахнув двери вагона. В ограниченное пространство хлынул яркий полуденный свет.
Видение резко оборвалось. До сознания донеслись колкие отголоски злых выкриков и обрывки казённых фраз.
- Подъём! - пнув сапогом лежанку пастора, грубо объявил лейтенант. – Приехали, пункт прибытия - Хайлигенбайль, - для порядка добавил он.
***
На КПП авиаремонтного завода возникла непредвиденная заминка: охрана не желала пропускать чёрный седан на режимную территорию. Причина недоверия походила на второсортную байку, какие рассказывают, когда прочие, занимательные истории уже исчерпаны.
Из происходящего следовало, что охране накрутили хвост на предмет прибытия на завод особо важного CCовского чина, чуть ли не личного друга Гитлера. То-есть, Вальтера на объекте ждали. Но тут же, параллельно, был проведён строгий инструктаж на предмет проникновения на завод замаскированных диверсантов. Охрану настращали обращать внимание на любые странности и нестыковки, даже самые мелкие, и, при нахождении оных, первое, на территорию не пускать, второе, подозрительных лиц незамедлительно задержать.
Как следствие, Вальтер и Ганс оказались тактично задержаны. Тактичность обеспечивал старшина смены – прихрамывающий на левую ногу ветеран, списанный в ВОХР по причине ранения. Он всеми фибрами своей старшинской души чувствовал: пассажиры блестящего 326 БМВ настоящие, однако, пропустить не мог: машина имела гражданские номера, что тянуло на ту самую странность и нестыковку.
На вопрос Вальтера, где он, Ганс, раздобыл машину, подчинённый коротко произнёс:
- Взял у родственника…
Покопавшись в памяти, Вальтер вспомнил, что двоюродная сестра роттенфюрера - жена видного кёнигсбергского банкира из числа так называемых «условно-надёжных». В венах бедняги текла четверть еврейской крови, что допускалось, но сильно усложняло человеку жизнь. С другой стороны, сия неудобица делал Ганса исключительно ценным родственником. Пусть расово нечистых в РСХА не брали, но в вопросе выгораживания «нечистой» родни шли обычно навстречу.
Ожидая пока вопрос с допуском на завод решится, Вальтер прогуливался рядом с машиной, припаркованной у ворот КПП. Вооруженные винтовками охранники неуверенно мялись рядом: вид выхоленного высокопоставленного офицера, к тому же недовольного, вызывал у них нервный трепет.
На счёт недовольства охрана ошибалась. Несмотря на хмурый вид, в настроении штандартенфюрер пребывал хорошем. За время пути тучи рассеялись. С неба засветило тактичное весеннее солнце. Греть оно не грело, но вот уныние разгоняло отменно.
Наконец из сооружения КПП быстрым шагом вышли двое – полноватый взъерошенный мужчина в хорошо пошитом клетчатом костюме и поджарый крепкий старик в шинели вермахта. Выйдя на крытую бетонными плитами площадку, встречающие растерянно замерли, уставившись на проход, из которого только что вышли. Со стороны они походили на посетителей музея, потерявших экскурсовода.
Ожидаемый ими человек вышел спокойно, чинно. Одетый в форму офицера медслужбы, он нашёл взглядом машину, оценил прислонившегося к ней Ганса и, наконец, остановил свой цепкий взгляд на штандартенфюрере.
Изучающего Вальтера немолодого лысеющего мужчину с неприятным хмурым лицом звали Альберт Зеек. Являлся он, ни много ни мало, старшим магистром общества Туле.
До этого момента Вальтер сталкивался с Зееком дважды. Первый раз в союзе, в тридцать втором, когда влияние немцев на большевиков ещё было сильно. Тогда Туле пыталось выкупить у советов кое-какие реликвии, ранее принадлежавшие православной церкви. В том деле молодой сотрудник дипмиссии Вальтер выступал посредником. Хотя, вернее сказать, подставным лицом.
Вторая их встреча произошла в тридцать восьмом, в Берлине и была связана с довольно нестандартным делом. Некий пройдоха внезапно обнаружил в себе необъяснимые способности влиять на других людей, после чего начал неосмотрительно их применять. Вальтеру, которого в те времена его буйная, если так можно выразиться, карьера занесла в имперскую полицию, поручили тем делом заняться.
Преступника он разыскал довольно быстро, выяснив, что мистикой в том деле даже не пахнет. Всё оказалось банально, пусть и не безынтересно. Попавший под удар судьбы ловкач-журналист слетел с тормозов, начав по полной эксплуатировать свой незаурядный ум и лишённый костей язык.
Зеек объявился в процессе, представился (скорее для формы) врачом-психиатром, напомнил о совместной работе и изъявил желание с любопытным кадром пообщаться. А пообщавшись и разочаровавшись, исчез в неизвестном направлении.
То, что в Хайлигенбайле ему предстоит встретиться с Зееком в очередной раз, Вальтер узнал несколько дней назад. Тогда же его посвятили в истинный статус этого властного, жестокого и безусловно умного человека.
Тем временем вышедшие первыми комендант и начальник завода терпеливо пялились на магистра. Опознав Вальтера, тот коротко кивнул, мол да, всё верно.
Жест тянул на грубое нарушение конспирации. Впрочем, Зееку было видней. Как знал Вальтер, в Хайлигенбайле магистр работал под личиной профессора берлинского университета и заодно, что давало привилегии и отсекало ненужные вопросы, почётного члена общества Ананербе. В восточной Пруссии профессор якобы производил раскопки языческих капищ, ища подтверждения контактам прото-арийцев с населявшими эти земли языческими племенами. Тот случай, когда бредовая в общем-то версия являлась хорошей легендой.
Подтвердив личность прибывшего, Зеек обменялся с Вальтером неприветливым взглядом и молча исчез в дверях КПП.
Заминка с доступом разрешилась. Старик-комендант отдал энергичный приказ пропустить машину. Проявив начальственный акт, он, явно закосив под дурочку, по стойке смирно застыл у распахнутых ворот. Вальтер жест оценил, предположив, что именно комендант, а не начальник завода, в курсе некоторых «дополнительных» дел.
Внутренне хмыкнув, штандартенфюрер подумал:
«Как там в подобных случаях говорят русские? «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»?
Пресекая попытку излиться горячими приветствиями, Ганс перехватил направляющегося к Вальтеру начальника завода. Нависнув над добычей, помощник принялся выяснять, куда им, собственно, необходимо подъехать. В свою очередь штандартенфюрер, демонстративно потеряв к происходящему интерес, вернулся на пассажирское сиденье.
Узнав, что, где и куда, Ганс затолкал себя за руль. Машина затарахтела, тронулась, готовясь сделать маленький, но важный шаг к намеченной цели.
***
Стол обрастал яствами размеренно, поэтапно. Первой была внесена пузатая эмалированная кастрюля. Несмотря на закрытую крышку, в просторном светлом кабинете магистра немедленно запахло куриным бульоном. Следующими появились тарелки, ложки и корзинка с нарезанным хлебом. Далее на стол вплыло блюдо с запечённым лососем - фаршированным и богато украшенным. Завершили застольный пейзаж миски с салатами, тарелки с мясной и сырной нарезкой и несколько винных бутылок тёмного стекла.
Избавившись от фуражки и кожаного плаща, Вальтер занял одно из гостевых кресел у стены. Происходящее, да и ситуация в целом, ему не нравились. Имелось в них что-то натянутое, неестественное, если не сказать, враждебное.
В отличие от начальства, Ганс не только не пожелал снять шинель, но и не посчитал нужным расстаться с каской и штурмгевером. Немым часовым роттенфюрер стоял у разделяющей окна перегородки. Держа оружие в руках, он холодно подглядывал то на выполняющую роль прислуги симпатичную полногрудую женщину в бежевом платье, то на застывшего у двери молодого человека в чёрных брюках и белоснежной рубашке. На поясе рубашечника-ассистента висела коричневая кожаная кобура, из которой предупредительно выглядывала рукоять автоматического пистолета.
Обременённый ожиданием, Вальтер принялся размышлять о формате отношений, установившихся на текущий момент между Туле и Рейхом. Ожидая магистра, он пытался сформулировать, чем лично ему в том формате не нравится.
Взять, скажем, дело, ради которого он сюда прибыл. На текущий момент доступ к объекту способному повлиять на судьбу германии имеют трое, а именно, сам магистр и два его ассистента. Также в курсе происходящего личная секретарша Зеека. Именно она накрывает на стол. Немногие прочие знают лишь о чём-то расплывчатом - очень секретном. О неких раскопках, к которым категорически нельзя подпускать неквалифицированных лиц.
Кто знал ещё? О реальной сути объекта, в смысле.
Понятное дело, знало высшее руководство общества Туле. Далее, в общих чертах, без конкретики и подробностей, знали чины в Ананербе. И чины не обязательно высшие. Вероятнее всего средние, способные обеспечить взаимодействие с вермахтом и частями CC. Должен же был кто-то сопутствующую инфраструктуру построить и наладить, зачистив после ненужных свидетелей в виде безвестных узников концлагерей.
Знал ли Гиммер?
Ну, что-то подобное ему и Гитлеру показывали. Не могли не показывать, иначе бы отношение было другое.
В общем, приходилось признать, на текущий момент старикам из Туле принадлежит монополия на чудеса. На настоящие чудеса, а не на разную генерируемую Ананербе бредологию вроде нумерологии, астрологии, тайных текстов и древних артефактов, поголовно поддельных.
Ладно, пойдём дальше. Почему они предоставили Гитлеру информацию по текущему объекту? Помпезно передали обтянутую чёрной кожей папку с описанием сути и фотографиями, тут же уверив, что объект, увы и ах, бесполезен для военных нужд рейха. Фюрер конечно же наживку заглотил. Увы, падок Адольф на мистику и чудеса. Благо хоть голову не потерял и для начала отправил проинспектировать объект его, Вальтера.
Нахмурившись, штандартенфюрер воспроизвёл в памяти излившийся из уст фюрера эмоциональный выплеск:
«Рейху нужна победа! Ради победы мы готовы на всё! И если для достижения победы необходимо спуститься в бездну, мы спустимся в бездну!»
«И всё-таки, чего именно Туле хочет от Рейха?» - вернулся к сути происходящего Вальтер.
В целом он имел ответ на этот вопрос. Общество хотело содействия и полномочий. Слабое место тайных организаций – замкнутость и секретность. Безусловно, эти их атрибуты развязывают руки и избавляют от ответственности. Но они же, несмотря на туманную пелену безграничного могущества, многократно занижают реальные возможности.
Спору нет, Гитлер и прочие властители рейха в обществе состоят. Почётными членами. Которых все эти магистры и великие посвящённые стараются держать подальше...
А от чего, собственно? От великих тайн? Или от ситуации, в которой сами они станут рейху не нужны. Или, точнее сказать, неинтересны.
Ясно одно, ради обретения недостающих полномочий воротилы общества сбросили Гитлеру ценную карту. Представили её как свежее открытие, пусть дураку понятно, освоение объекта началось ещё в тридцатых годах. Следовательно, во что-то они уткнулись. Пока не особо понятно во что именно, однако, недаром же, предоставив данные, они первым делом затребовали Рихарда Золе – обладающего экстрасенсорным восприятием протестантского священника.
«Они - «хвост ящерицы», - наконец сформулировал свою претензию Вальтер. – И если в природе ящерица отбрасывает хвост, то здесь, в случае проигрыша германии, «хвост» отбросит «ящерицу». Скормят пару кожаных папок Рузвельту и всем составом уползут в штаты», - недовольно подумал он.
Дверь кабинета распахнулась. Безучастный на вид Ганс напрягся, крепче сжав рукоять штурмовой винтовки.
Первым в помещение вошёл ещё один молодой человек в чёрных брюках и белой рубашке – копия первого, стоящего у двери. Следом шагнул высокий вихрастый лейтенант в форме вермахта. Войдя, он жадно втянул носом воздух, с вожделением посмотрев на накрытый стол. За лейтенантом ввели поседевшего морщинистого человека лет пятидесяти-пяти. В замусоленных штанах, в бесформенном шерстяном свитере и расстёгнутой куртке, заросший и неопрятный пленник производил впечатление загнанного и подавленного человека.
- Заключённый Рихард Золе доставлен из концентрационного лагеря Плашов! – найдя в себе силы оторвать взгляд от стола, громко обратился к штандартенфюреру лейтенант. Сделав шаг в сторону кресла, он протянул Вальтеру папку с сопроводительными документами. Штандартенфюрер поморщился. Обаяние его уловило запахи дерьма и дизтоплива. По пути сюда лейтенант умудрился вляпаться и в первое, и во второе.
Приняв папку, Вальтер потратил пару минут на изучение документов. Убедившись, что всё в порядке, он достал из прислонённого к креслу портфеля самопишущее перо, расписался в сопроводиловке и путевом листе, протянув последний лейтенанту.
- Благодарю за службу, отдыхайте, - произнёс, точнее приказал он, добавив: - Ганс…
Стоило здоровяку-роттенфюреру получить приказ, как всё в кабинете начало подчиняться его воле. Шагнув к пастору, он одним лишь этим движением отстранил от цели всех остальных. Положив ладонь на плечо заключённого, роттенфюрер прихватил от стола стул и, подведя пастора к окну, его на стул усадил, встав позади. При этом всем прочим как-то сразу стало казаться, что они здесь лишние.
Запоздало отдав Вальтеру воинское приветствие, лейтенант и его помощник поспешили из кабинета удалиться. Замявшиеся у двери ассистенты выглядели раздосадованными. Они явно планировали взять пастора под свой контроль.
Привлекая общее внимание, из дверного проёма раздался высокий скрипучий голос:
- Дитрих, Вольф, приведите пожалуйста нашего русского «друга».
Получив приказ, ассистенты из кабинета удалились.
В дверном проёме стоял собственной персоной Альберт Зеек. Стоял во всё том же мундире обер-штабсарцта медицинской службы. Вальтер не без сожаления признал, что форма магистру не только шла, но и, как говориться, на нём сидела.
- Анна, - обратился Зеек к застывшей у стола красавице-секретарше. – Спасибо вам за заботу, дальше мы сами, - растянул он свои бескровные губы в теплой улыбке.
«Он с ней спит», - без какого-либо интереса заключил про себя штандартенфюрер, у которого на такие моменты имелось чутьё.
Дождавшись пока секретарша покинет кабинет, магистр шагнул в помещение, плотно притворив за собой дверь. Демонстративно понюхав воздух, он обратился к сидящему на стуле пастору:
- Не могу понять, от вас пахнет несвежим бельём или же вы столь основательно пропитались славянским духом?
Наградив Зеека взглядом потухших глаз, пастор устало произнёс:
- Вы всё так же злословны, Альберт.
- Это называется быть колким на язык, - переведя фокус глаз на Ганса, поправил пастора магистр.
Повернувшись к Вальтеру, он попросил:
– Вы бы не могли попросить вашего подчинённого удалиться. Нам предстоит серьёзный разговор.
- Познакомьтесь, Ганс Вебер. Он будет сопровождать нас во время экспедиции. При нём можно говорить открыто, - выразил свою позицию Вальтер.
- Не доверяете мне значит? Понимаю… - задумчиво протянул Зеек. – Ну что же, прошу к столу. Все, я подозреваю, проголодались, - заявил он, выполнив руками пригласительный жест радушного хозяина. - Вполне возможно, это наш последний ужин в этом мире, - став серьёзным, добавил магистр. - И не висите вы над ним словно коршун над голубицей, - обратился он к Гансу, пояснив. – Наш бесценный гость абсолютно чужд насилию. Да и сопротивлению тоже, пожалуй, чужд. По крайней мере я сомневаюсь, что эти его качества изменились за последние пятнадцать лет.
- Вы знакомы? – поинтересовался Вальтер.
Жестом отдав указание Гансу, он поднялся с кресла. Получив немой приказ, Ганс схватил пастора за предплечье, заставил встать и, прихватив стул, усадил его за стол, так и оставшись стоять за спиной.
- Как же я мог не знать о таком ценном кадре, - обнажив в улыбке желтоватые зубы, начал отвечать Зеек. – В своё время мы приложили немало усилий, чтобы завлечь господина Рихарда в свои сплочённые ряды. Но, увы, святой отец предпочёл отдать свою верность конкурирующей структуре…, и вы бы сели, молодой человек, - обратился он к Гансу. – Уверяю, нет нужды висеть у него над душой. Мой уважаемый коллега господин Гёт уже достаточно поработал над готовностью святого отца сотрудничать.
Подняв глаза, которыми он до этого механически разглядывал скатерть, пастор наградил магистра осуждающим взглядом.
Поймав адресованный ему взгляд, Зеек сладостно-осуждающим голосом заявил:
- Вот только не надо выжимать из меня чувство вины. Не упрямься вы, не пришлось бы заморить столь большое количество народу.
Занявший место за столом штандартенфюрер посмотрел на магистра вопросительно. Не то чтобы ему было сильно интересно, скорее следовало проявить разумный интерес.
- Нет и ещё раз нет! – наигранно отрезал магистр. – Сначала еда, потом подробности. Этого лосося, между прочим, выловили сегодня утром. Чем быстрее попадает в печь речная рыба, тем она вкуснее. И сядьте же вы, наконец! – рявкнул он на Ганса.
Вальтер кивнул подчинённому ещё раз. Нехотя покинув свой пост, Ганс перекинул оружие набок и, прямо в шинели и со штурмовой винтовкой на боку, уселся на свободный стул. Стоило этому произойти, как магистр подошёл к столу и с напускным видом радушного хозяина начал ухаживать за присутствующими, разливая по тарелкам горячий суп.
На середине процесса роттенфюрер сдался. Встав и выйдя из-за стола, он подошёл к вешалке у двери, повесил на неё оружие, принявшись после снимать каску, шинель и подсумок с магазинами. За стол он вернулся без шинели и боекомплекта, но со штурмовой винтовкой на боку.
- Какой упрямый, - одобрительно пробормотал Зеек. – И вы ешьте, святой отец, ешьте, а то я прикажу убить кого-нибудь ещё. Возможность у меня имеется, на заводе работают военнопленные, - обратился он к безжизненно пялящемуся в стол пастору.
- Вы не посмеете, здесь не те порядки, - буркнул пастор, с надеждой посмотрев на Вальтера.
- Ну я же в том числе врач. Сделаю укольчик, - садясь за стол и беря в руку ложку, улыбнулся магистр.
Не сказать, что штандартенфюреру стало жалко святого отца. Всё-таки, как не крути, тот был предавшим рейх преступником. Скорее ему всё меньше и меньше нравился Зеек. Вальтер чувствовал, что несмотря на некоторую игривость тона, угрозы магистра серьёзны.
Повернувшись к пастору, он произнёс:
- Если вы обязуетесь беспрекословно следовать указаниям имперской канцелярии, интересы которой я здесь представляю, я прослежу за законностью происходящего. Если же нет, за вашу дальнейшую судьбу будет отвечать господин Зеек.
- Будто бы у меня есть выбор, - несмело отхлебнув бульона, пробормотал пастор. - Обещаю следовать вашим указаниям, случись им быть хоть каплю разумными, - зло посмотрев на магистра, ясно добавил он.
Вальтер заметил, что ложка в руке пастора мелко дрожит.
Решив, а может не захотев, данное наблюдение анализировать, штандартенфюрер взялся за суп. Из-за возросших тягот войны, вагон ресторан пропал из состава берлинского экспресса. Как следствие, суп пошёл исключительно хорошо.
Отвлекая от еды, дверь кабинета распахнулась. Суть и содержание очередного конвоя отличались, но не так чтобы очень. Первым в кабинет вошёл уже знакомый Вальтеру светловолосой ассистент профессора – крепкий молодой человек лет двадцати пяти. Следом ввели мужчину лет тридцати, может тридцати двух, со скованными кандалами руками. Замыкал второй ассистент – копия первого. Хотя не копия, конечно: схожесть рождали одинаковая одежда, возраст, комплекция и цвет волос.
Первое впечатление, произведённое пленником, можно было охарактеризовать как никакое. Темно-русый, голубоглазый, с правильным угрюмым лицом. Обычный в общем-то немец. То, что пленник русский, считывалось не столько по построению лица, сколько по его выражению. Да и то лишь потому, что до войны Вальтер не один год проработал в союзе.
В схожести наций, кстати, крылась некоторая проблема. Перед войной немецкая пропаганда хорошенько прополоскала мозги простых немецких парней, тысячами надёрганных рейхом из германской глубинки. Отлаженная Геббельсом машина с железной уверенностью утверждала, что воевать им придётся с раскосыми темноглазыми азиатами – жестокими и бескультурными. Когда же германские парни столкнулись в боях с такими же арийцами – светлокожими и голубоглазыми, имело место быть некоторое удивление. Вальтер даже слышал историю, как в самом начале войны, под Брестом, рядовые солдаты вермахта долго ощупывали русскому военнопленному голову, ища на ней рога. И очень удивлялись их полном отсутствию.
За первым впечатлением пришло осознание деталей. Пленник был одет в принятую в рядах красной армии гимнастёрку. Остальная одежда, а именно, серые брюки и пожелтевшая заношенная рубашка были гражданскими. А вот новенькие сапоги оказались военными, солдатскими. Но не советской, а германской армии. Видимо их выдали ему уже здесь.
И лишь после, переварив детали, Вальтер осознал, что видит перед собой мертвеца. Не в том смысле, что человек перед ним был ранен или смертельно болен. Ничего такого. Вид его, будь то осанка, выражение лица, движения – всё это несло ощущение полного отказа от надежд.
Не того отказа, который есть отчаяние и прекращение борьбы. Другого, противоположного.
Повидавший многое штандартенфюрер, видел на сколь многое толкает людей надежда. В надежде получить свободу, ему сдавали подельников, лишь увеличивая себе срок. В надежде сохранить жизнь – выдавали товарищей, чтобы днём позже разделить общую лужу крови. Надеясь на сочувствие и прощение, отказывались от гордости и чести, лишь умножая презрение к себе. В надежде улучшить благосостояние, предлагали тело и любовь, оставаясь ни с чем. Он видел, как надежда давала людям силы жить и действовать, но она же становилась их слабостью, мешающей адекватно оценить реальность.
У закованного в кандалы пленника надежды не было. Он от неё отказался, превратившись в человека, которому не о чем беспокоиться, и нечего терять.
И тут же, в пленном не наблюдалось чего-либо исключительного - сверхчеловеческого. Хмурый и подавленный, он угрюмо созерцал собравшихся за столом людей.
- Не хотите поздороваться с пятым членом нашей будущей экспедиции? – оторвался от еды Зеек. – У вас, как мне помнится, прекрасный русский, - заметил он.
- Зачем всё это? – нахмурившись, строго спросил штандартенфюрер.
Из полученных ранее данных он знал, что попытаться переместиться на следующий уровень могут лишь пятеро. Точнее, к этому выводу пришёл работающий с объектом магистр. Другой вопрос, что Зеек не понимал, как именно осуществить перемещение. Как полагал Вальтер, прояснить этот вопрос он надеялся при помощи эмпата – пастора. Но вот на кой чёрт ему понадобился военнопленный, было решительно непонятно.
- Как зачем? – показательно удивился магистр. – Вы же не хотите, чтобы в жертву принесли вашего замечательного подчинённого? – кивнул он на Ганса. – Да и святым отцом, несмотря на некоторые наши разногласия, я дорожу крайне, - добавил он.
- Какую-такую жертву? – опешил Вальтер.
Изобразив на лице сдержанное сомнение, магистр внёс разъяснения:
- Я, честно говоря, не уверен, что жертва понадобится. Мы уже пробовали, откровенно говоря, - признался он. - Однако, судя по имеющимся у нас данным, наши предшественники делали что-то подобное. Подробности я расскажу вам внутри. Так выйдет значительно проще.
- Ну хорошо, - не унимался Вальтер. – Кто этот человек и чем он заслужил подобную участь? – кивнул он на красноармейца.
Один из ассистентов магистра удерживал пленника за предплечье. Второй стоял чуть в стороне, готовый пресечь сопротивление.
Раздражённо поведя плечами, магистр сообщил:
- Обычный военнопленный. Был контужен, после чего взят в плен. Под Смоленском, кажется. Доставлен сюда по воздуху несколько дней назад.
- Зачем такие сложности? Не могли взять на эту роль какого-нибудь дезертира? – нахмурился Вальтер.
- Быть может… - теряя терпение, веско начал магистр, со значением замолкнув, - …этой ночью немецкая нация откроет доступ к чему-то великому, - продолжил он. - Тому, что изменит историю человечества и даст рейху невиданное ранее могущество. Нами свершится событие, что непросто войдёт в историю, оно станет историей. В подобных делах очень важен символизм, мой непосвящённый друг. Символы правят миром. Славянская кровь, что напитает корни германского могущества – предельно важный символ!
Заставив Вальтера вздрогнуть, громко звякнула о тарелку выроненная пастором ложка. Ганс в свою очередь остался к сказанному безразличен. Роттенфюрер преспокойно хлебал суп, враждебно поглядывая на ассистентов.
- Вы сумасшедший… – переварив услышанное, пробормотал Вальтер.
- Нет, это вы не разделяете идеалов рейха! - эмоционально взорвался Зеек. - Я настаивал, чтобы прислали человека из Ананербе. Но этот интриган Борман продавил вас. Вы не достояны звания офицера СС! – заявил он.
На языке штандартенфюрера закрутилась обидная колкость, на тему того, пародией на что упомянутое Ананербе является. Но он, однако, сдержался. Увы, в текущем деле у Зеека имелась реальная власть.
Пусть это и не в интересах магистра, но он вполне мог дать ему, Вальтеру, разворот. Правда тогда он потеряет пастора, но и в этом вопросе магистр имел возможность попытаться ситуацию переиграть.
- Вы забыли, Зеек, - очень спокойно заговорил Вальтер. - Я – лицо осуществляющее инспекцию. Мне не положено разделять каких-либо идеалов, если они мешают беспристрастному взгляду. Если же вас что-то во мне не устраивает, телеграфируйте в Берлин.
- Вы заматерели, Вальтер, - с неким сожалением произнёс магистр. – Знаете же прекрасно, чем чаще жалуешься, тем меньше стоишь, - успокоившись, заметил он, обратившись после к помощникам: - Усадите этого русского за стол, пусть поест со всеми. Это тоже своеобразный символизм, - пояснил он присутствующим, улыбнулся, добавил: - Да и что мы, звери какие-то, человека голодом морить?