На излете 1970-х годов мир постепенно входит в новую фазу существования. Одно из первых событий новой эры — гибель афганского лидера Хафизуллы Амина в результате штурма его дворца в Кабуле советским спецназом. Но это заря новой эпохи. В уже развитой его фазе одним из символов нового времени станет норвежский террорист и массовый убийца Брейвик, совершивший акт политического террора во имя идей, порожденных эпохой регресса. 1979 год: родился Брейвик, умер Амин. Что связывает этих людей? Разбираемся в совместном проекте издания «Кенотаф» и «Правил жизни».
Конец апреля 1978 года. Мировые агентства облетает новость, казалось бы, из вечно дремотного региона — Афганистана. Там произошел военный переворот, который победил, а потому сразу стал революцией — Саурской или Апрельской (в случае проигрыша просто остался бы мятежом). К власти в Афганистане пришла Народно-демократическая партия (НДПА). Кажется, это буквально Сталин придумал — называть коммунистические марксистские партии в странах третьего мира именно так. В развивающихся странах, как тогда было принято выражаться, марксизм и национализм находились в отношениях сложного компромисса, а потому не коммунизм, но народная демократия.
Пока победители, свергнувшие диктатора Дауда, делят власть, давайте посмотрим на это историческое фото. В центре Кабула стоит сгоревшая БМП-1 восставших военных. Боевая машина пехоты завалена тюльпанами. И это первая БМП в череде тысяч машин, танков, грузовиков, транспортеров, что сгорят на афганских дорогах в ближайшие полвека: советские, американские, неисчислимое количество машин местных партизанских группировок. Одним будущим солдатам из тех БМП в том апреле только десять лет, другие и вовсе еще не родились.
Но молох истории уже делал свою работу.
Среди победителей Апрельской революции 50-летний Хафизулла Амин. Выходец из пуштунского племени харути, он сполна воспользовался всеми великими достижениями, которые людям его поколения дал XX век. Он окончил школу, отучился в Кабульском университете, стал учителем физики и математики. А потом умело распорядился плодами успешной многовекторной политики афганских шахов — стал магистром в колледже при Колумбийском университете. Окольными путями, через Америку, он увлекся марксизмом — пути Господни неисповедимы, и давайте стараться об этом не забывать.
Здесь уместна фантазия, как, будучи еще юношей и уже молодым мужчиной, Амин мучился, размышляя о своей судьбе и судьбе места, где он родился. С одной стороны, он знал, куда забралась современная наука, какие великие миры открыла, какие силы высвободила. Пусть он далеко не Эйнштейн и не Оппенгеймер, но ведь он смог через книги, мысли, разговоры, учебу приблизиться куда-то туда — к авангарду прогресса. С другой стороны, он пуштун — представитель разделенного между Афганистаном и Пакистаном народа, живущего в нищете и диком невежестве. Как собственную судьбу, ставшую возможной благодаря модернизационному воображению эпохи, примирить с национальностью, с ее исторической судьбой?
Для людей XX века был убедительный ответ, дающий сразу и инструментарий, — марксизм.
Народно-демократическая партия образовалась в Афганистане в 1960-е годы, и Амин не мог избежать судьбы, стал ее членом, быстро сделал в ней карьеру. И про Афганистан, и про Иран, двух соседей, любят показывать фотографии той поры: европеизированная молодежь идет по улицам среди людей в традиционной мусульманской одежде. И тогда всем было понятно, кто побеждает. А мы с высоты нашего знания этим фотографиям поражаемся и грустим. Но куда более впечатляющ факт, что антимонархическая НДПА была вполне легальна при Захир-шахе и Дауде. Тот же Амин избирался в афганский парламент.
Здесь поставим вопрос и не будем на него отвечать: стоит ли мечта о лучшем мире того, чтобы имеющийся порядок был разрушен?
В 1970-е афганские коммунисты ответили, что стоит. Сначала они поддержали Дауда, а потом сами его свергли. И если бы еще Дауда свергла фанатичная спаянная партия нового типа по образцу ленинских большевиков. Нет, НДПА была буквально «изнежена» парламентской демократией, привыкла к спорам и дискуссиям, а потому почти с самого начала существовала в двух фракциях — «Парчам» и «Хальк». Первые — фракция городского класса, тех самых студентов с фотографий. «Хальк» — фракция военных, набранных из афганских крестьян. Халькисты всегда были мечтательны — они хотели быстро привести средневековые афганские кишлаки в коммунистическое будущее. Вдохновлялись, конечно же, Сталиным — у Амина на столе стоял его портрет.
Но нельзя быть сталинистом только в отношении крестьян — халькисты тут же сцепились между собой. После Апрельской революции Афганистан возглавил представитель фракции Нур Мохаммад Тараки. И уже через некоторое время своего товарища сверг Амин. В сентябре 1979 года Тараки убили в тюрьме. Добавим к этому репрессии против парчамистов — их истребляли, не делая скидок на пролетарскую и национальную солидарность. Неизбежное обострение классовой борьбы, как и говорили товарищ Сталин.
А теперь давайте перенесемся на север через Амударью и еще дальше — в Москву. Там у власти старцы, молодость которых как раз пришла на эпоху Сталина. Брежнев, Андропов, Черненко, Косыгин, Суслов — они хорошо помнили, в результате каких событий были выдвинуты на руководящие должности. Не только победа в Великой Отечественной войне, но и травма переживших Большой террор сплачивала брежневский ЦК. Никогда больше — это еще и про гибель старших партийных товарищей и тех, кто не вовремя примкнул к проигрывающей фракции.
К этому добавим и особые отношения между двумя странами. Афганистан был первой страной в мире, признавшей советское правительство, еще в 1919 году. Шахи могли сменяться на кабульском престоле, советская Россия из страны-изгоя превращалась в сверхдержаву, но обе страны были всегда дружны.
Приходу к власти в Афганистане коммунистов в Москве никто не радовался. Репрессии осудили. В общем-то, вот и весь мотив ввода войск в Афганистан в декабре 1979 года — стабилизировать ситуацию, привести к власти лояльных умеренных парчамистов. Но те самые крестьяне, для которых Тараки и Амин хотели построить коммунизм, уже уходили в горы, брали в руки винтовки, начали восстание против шурави (от арабского слова «совет») и их союзников из НДПА.
Смерть Амина от рук советского спецназа по-настоящему символична. В конце 1970-х коммунистический проект уже не хотел, боялся своего распространения. Люди с образом мысли из 1920–1930-х годов с их отрицательными и положительными чертами для его дряхлеющего духа были опасны, неуместны.
Другое дело, что в истории всегда происходит то, что должно произойти. Альтернатива капитализму в виде коммунизму погибала. Последний, плоть от плоти дитя индустриальной эпохи, ничего не мог предложить времени, где тысячи рабочих заменяет один белый воротничок, освоивший ЭВМ. Этому белому воротничку не нужен профсоюз — ему важны сервис, удобство, технологии. Новая эпоха наступала стремительно, а марксизм был не в состоянии найти пролетарскую солидарность в меняющемся мире — он стал прятаться за экологизмом и проблемами идентичности.
В 1920-е годы эмир Афганистана Аманулла-хан, реформист, решил построить над Кабулом дворец Тадж-Бек, который должен был символизировать масштабные реформы западного образца, стать этаким мини-Петербургом в Афганистане. Через полвека Тадж-Бек войдет в историю как «дворец Амина». Еще полвека спустя над Кабулом стоят его печальные руины. Ничего ни у кого не получилось.
Бедный, бедный Афганистан и его народ. Какой горький ломоть достался им в этой печальной истории.
За несколько лет до гибели Амина, в апреле 1973 года, в кинотеатре Saga Kino в Осло собрались почти полторы тысячи человек. Туда их привели политические взгляды и желание борьбы с правящим истеблишментом. Конкретных требований у них маловато; пожалуй, вся их ярость обращена на высокие налоги и государственное вмешательство в экономику. Люди, собравшиеся в большом кинотеатре, провозглашают рождение нового движения, во главе которого встает политик Андерс Ланге. Уже в следующем году он умрет, а партия станет одной из ключевых сил в норвежской политике.
Организация получит звучное имя — Партия прогресса.
На страницах этого цикла мы рассуждали о разных проявлениях 1970-х, которые впервые стали очевидными именно в то десятилетие. Это и технооптимизм, и превращение памяти о Второй мировой в осевой миф современной эпохи, и эксплуатация мрачных сторон человеческой души. Но ни разу мы не говорили о самом важном процессе, который стартовал в 1970-е годы — и продолжается до сих пор. О постепенной деградации социального прогресса в мире; техническая модернизация на протяжении десятилетий сочеталась с политической, социальной и нравственной регрессией.
Случай Партии прогресса здесь показателен: идеи, которые она начала транслировать в 1970-е, противоречили всему, что в послевоенный период связывалось с этим термином. Норвежские любители прогресса довольно быстро заняли место справа на политическом спектре, выступая против мигрантов и бюрократического государства, налогов и ползучей исламизации Норвегии. Впервые тему ислама прогрессисты подняли в конце 1980-х годов — тогда многолетний лидер партии зачитал на партийном собрании так называемое письмо Мустафы, якобы присланное ему от одного мусульманина из Осло. В нем аноним сообщал, что скоро в Норвегии мечети придут на смену церквям, а крест на флаге страны сменится полумесяцем.
На ближайших парламентских выборах Партия прогресса набрала 13% голосов и стала третьей политической силой страны.
Именно эта позиция привлекла к партии — уже в 1990-е годы — молодого человека, родившегося на излете 1970-х. Его зовут Андерс Беринг Брейвик — это самый массовый убийца в истории Норвегии. Летом 2011 года он сначала устроил взрыв в центре Осло, а параллельно с этим высадился на острове Утёйя, где проходил сбор молодежного отделения правящей левоцентристской Лейбористской партии Норвегии. Он ходил по острову и методично убивал всех, кто встречался ему на пути. Жертвами Брейвика в тот день стали 77 человек.
И он — один из симптомов того социально-политического регресса, в котором человечество находится уже почти полвека.
30 послевоенных лет во всем мире были временем невероятного социального прогресса в значительной части индустриального мира. Les Trente Glorieuses, Wirtschaftswunder, «чудо на реке Ханган», Milagro mexicano, Miracolo economico italiano, rekordåren, Ελληνικό οικονομικό θαύμα — это все об одном времени. «Чудо» — слишком всеобъемлющий термин, чтобы сводить его только к разговору об экономике и деньгах.
Главное здесь все же не богатство в целом, а богатство относительное, расширение пространства свободы и равенства: оплата типичного работника росла примерно одинаково с производительностью, безработица не превышала пары процентов, доля сверхбогатых в общем составе населения сокращалась и деньги распределялись в сторону всех остальных — не только и не столько в виде зарплаты, сколько в виде механизмов welfare state, профсоюзов, здравоохранения. Социальный прогресс измеряется не деньгами, а равенством — и расширением пространства возможностей для отдельного человека. А значит, и обещанием, что прогресс несет с собой интересное будущее.
В 1970-х этот процесс сломался. О причинах спорить бессмысленно: чаще всего все сводят к нефтяному кризису 1973 года, когда арабские петрократии объявили эмбарго на поставки нефти странам Запада, поддержавшим Израиль в войне Судного дня. Но это простое объяснение для сложного процесса, и такие вещи почти никогда не бывают точными. Сколько ни перебирай объяснений, все они будут недостаточно полными; поэтому проще заключить, что схема развития, позволявшая творить все эти «чудеса», подошла к своему пределу, исчерпала себя — а экономический кризис лишь выявил, что и так происходило бы, но медленнее.
Из этой ситуации могли быть разные выходы. И многие из них, вероятно, вели бы мир влево — в сторону углубленной социальной демократии, контроля над мультинациональными корпорациями, постепенной социализации собственности внутри демократии.
Но выбран был путь иной. Кризис 1970-х дал мировым элитам возможность заменить идею общего блага идеей рынка, конкуренции и индивидуальной ответственности. От коллектива к индивиду. От уменьшения неравенства к его расширению. От ограничения крупного капитала ко все большей его власти. От подъема профсоюзов к их ослаблению и уничтожению. От общественных запросов и больших идей к технократии. От социального прогресса к торжеству неолиберализма.
Идеи, что стали претворяться в жизнь, были очень не новыми — фактически переизданием экономических и политических доктрин XIX века. На пьедестал был вознесен предприниматель и капитал — на них теперь возлагалась надежда на вывод человечества из кризиса. Капитализм же очень плохо сочетается с эгалитарной демократией, стремящейся к равенству, а не только к выборам каждые четыре года, и ее уничтожение стало вопросом времени.
Зато капитализм хорошо себя чувствует рядом с автократиями и олигархиями.
Постепенный распад пространства социального и политического прогресса и равенства вел ко все большей атомизации общества, упадку социальных коллективов, бедности и неравенству. Пространство политического все больше отдалялось от людей, теряя с ними прямую связь, а образ будущего растворился в тумане — его заменили новинки технического прогресса, каждый год поставляющиеся в витрины магазинов по всему миру. Капитализм выстроил крепость, из которой стал совершать дерзкие вылазки в мир равенства, стремясь их подменить собою.
Брейвик и его путь — одно из ярких проявлений этого процесса многолетней деградации. Родившись в 1979 году в благополучной семье среднего класса, он взрослел в эпоху становления новой капиталистической нормы. Видя, как меняется мир вокруг, он начинает переживать настоящее как времена краха и падения и пытается сконструировать из прошлого будущее. Сначала он еще испытывает доверие к официальным институтам, оставшимся от предыдущей эры. И поэтому сначала его участие в политике, пусть и ограниченное, идет в пространстве легального: членство в Партии прогресса и место одного из руководителей молодежного отделения партии.
Но важнее всего здесь даже не то, что Брейвик когда-то примыкал к Партии прогресса, а само совпадение слов и эпох. Во второй половине XX века слово «прогресс» еще обозначало движение к большему равенству, защищенности и свободе для большинства. К концу века оно стало означать совсем иное: освобождение рынка от ограничений, демонтаж коллективных институтов, право сильного действовать без оглядки на слабого.
Но его желание «починить» реальность двигало его дальше, и, побыв членом легальной правопопулистской партии и норвежской масонской ложи, он пришел к убеждению, что парламентская и медийная борьба уже недостаточна, пора переходить к насилию. И ненавидит он уже не просто мигрантов или левых, а сам эгалитарный поворот XX века, желая развернуть его вспять. Политические оппоненты для него становятся не представителями коллективной общности, с которыми можно установить диалог, а врагами, которых нужно только уничтожать и убивать.
Так как социальная деградация влияет на само состояние политической мысли, то и Брейвика ведет вперед не какая-то цельная идеология, а мешанина из обрывков самых разных идей — записей в блогах, статей на Википедии, мемов, художественных произведений. Полторы тысячи страниц манифеста Брейвика — это просто политический коллаж, слепок образа мышления психопата, поехавшего на правой теме. Он делает отсылку к какой-то традиции, то провозглашая себя членом ордена тамплиеров, то представляясь на допросе командиром «норвежского антикоммунистического сопротивления», то зигуя во время судебного заседания. Но на самом деле никакой опоры на прошлое у него нет, только на его выдуманные образы.
Даже религия и вера для него скорее бренд, айдентика которого ложится на его антиисламистские установки — футбольная команда «Крестоносцы» против футбольной команды «Исламисты». Чем больше он погружался в правые интернет-форумы, тем больше он находил подтверждения собственным мыслям, представляя себя одиноким партизаном цивилизационной войны; вместо социальной среды соседей и коллег он нашел себе братьев по всему миру, у которых, впрочем, не было с ним никаких настоящих связей, кроме идейных.
Брейвик — не пережиток архаики, а продукт late modernity, в которой разрушились коллективные формы политики, эгалитарные сдвиги вызвали ресентимент, а цифровая среда позволяет атомизированному индивиду почувствовать себя не избранным солдатом выдуманной войны, борцом на стезе контрджихада.
Брейвик, берущийся за свою винтовку, — психопат, чье безумие высвечивает последствия социального регресса, продолжающегося не одно десятилетие. Его теракт находится в одном ряду с сокращениями социальной сферы (которую везде начинают сокращать в первую очередь при первом же намеке на кризис), с техногенными катастрофами, за которые никто не несет ответственности, с цифровым капитализмом и со слежкой, с неполной занятостью и ростом класса людей, работающих, но лишенных минимальной социальной защиты.
После 1970-х годов началась долгая перестройка самого социального порядка, и мы все двигаемся к обществу, в котором политика, семья, культура и повседневность все больше подчинены требованиям рынка и его защитных оболочек. При этом регресс подается не как возвращение мрачной фабрики викторианских времен, а как мягкая, модная и якобы освобождающая форма жизни, по сути являющаяся новой и более жесткой зависимостью.
И ответа на вопрос, что с этим делать, пока нет ни у кого.