В 1990 году на сцену одного мексиканского кабаре вышла женщина в юбке-торте, увенчанная двумя гигантскими ацтекскими змеями. На бёдрах у неё висели черепа. За спиной были листья агавы размером с человека. Звали её Астрид Хадад, жанр своей музыки она называла Heavy Nopal в честь кактуса, из которого делают текилу и New York Times написал, что это «один из самых провокационных театральных актов со времён расцвета Веймарской республики».
Публика не сразу поняла, что происходит. Это было слишком много.Собственно, это и был весь смысл.
Хадад — дочь ливанских эмигрантов, выросшая на границе с Гватемалой, изучавшая политологию и журналистику, потом театр в UNAM она делала вещь, которую искусствоведы называют синкретизмом, а обычные люди называют «господи, куда смотреть». Она брала иконографию доколумбовой Мексики, католических святых, революционных героев, голливудский кич, народное искусство и феминистский манифест и всё это одновременно прикрепляла к своему телу. Дева Мария соседствовала с Коатликуэ. Сахарные черепа светились в ультрафиолете. Юбка разворачивалась в кукольный театр с революционерами на чёрном бархате.
Критики писали: избыточно. Слишком всего. Нет редактуры.
Они были правы. Именно в этом и был метод. Потому что Хадад понимала то, что теория познания сформулировала позже, а инженеры нейросетей реализовали ещё позже: культурная память не имеет иерархии.
В латентном пространстве коллективного бессознательного Богородица и ацтекская богиня смерти находятся на одинаковом расстоянии от слова «Мексика». Ни одна не важнее. Обе — правда. И если дать этому пространству высказаться без цензуры — получится именно то, что выходило на сцену в образе Астрид Хадад: плотно, громко, противоречиво и абсолютно точно.
Генеративный ИИ работает ровно так же. Когда Midjourney генерирует образ по запросу «мексиканская идентичность» он не выбирает между кактусом и черепом, между девой и воительницей. Он берёт всё сразу, взвешивает связи и выдаёт коллаж, в котором нет редакторского решения только статистическая плотность смыслов. Это и есть то, что Хадад делала руками, иголкой и поролоном за три десятилетия до того, как кто-то написал первую строчку кода трансформера.
Разница, впрочем, принципиальная.
Хадад знала, зачем змеи. Змеи — это Коатликуэ, богиня земли и смерти, которую испанские конкистадоры методично вытесняли Девой Марией. Надеть змей на тело было политическим актом.
Юбка с революционерами — это про то, что революцию делали мужчины, а женщины подметали после. Каждый объект на её теле был аргументом. Избыточность была намеренной: так работает сатира, когда слов уже недостаточно.
ИИ этого не знает. Он знает веса. Он не знает боли.
И вот здесь, если честно, становится интересно. Потому что всё громче звучит вопрос: а что останется за человеком, когда машина научится собирать образы плотнее, быстрее и дешевле, чем любой художник?
Хадад отвечает на этот вопрос всей своей карьерой, хотя никогда его не задавала.
Останется тело, которое что-то пережило. Останется злость, которая ищет форму. Останется решение поставить именно эту змею именно сюда, потому что ты знаешь, что она означает для твоей матери, для твоей страны, для тебя в семнадцать лет.
ИИ может сгенерировать костюм Астрид Хадад.
Но он не может выйти в нём на сцену и заставить зал почувствовать неловкость — ту самую, когда смешно и одновременно стыдно, что смешно.
А это, если подумать, и есть настоящие искусство.