Марина узнала обо всем в среду, во второй половине дня, когда убиралась в квартире. Солнце било в окна, пыль танцевала в лучах, и жизнь казалась настолько обыденной и правильной, что новость, прилетевшая из болтающей без умолку трубки, показалась дикой.
— Ну я тебе, как подруга говорю, — тараторила Вера. — Ты только не вздумай скандалить, но я считаю, ты должна знать. В общем, помнишь их корпоратив семь лет назад? Так вот. Эта... как ее... Светка из бухгалтерии, ты ее не знаешь, она всем давала. И твой Димка тогда с ней... уединились. В подсобке, представляешь?
Марина застыла с мокрой тряпкой в руке. Семь лет назад. Сын в пятый класс пошел. Они как раз ремонт доделали, Димка сам плитку в ванной клал, гордился ужасно. Он пришел с того корпоратива под утро, пахло перегаром и чужими духами, но он сказал — коллегу провожал, упала, в снегу валялась. Она тогда поверила. Легко, без сомнений. Дура.
— Вер, ты ничего не путаешь? — спросила Марина тихо, понимая, что голос предательски дрожит.
— Да Глеб тогда своими глазами видел! — Вера аж задохнулась от праведного гнева. — Они в курилку вышли, а этих нет. Потом Светка выходит, довольная, вся растрепанная, а через пять минут твой Димка выходит, ремень поправляет. Глеб тогда еще тебе настучать хотел, да язык не повернулся. А сейчас мы с ним поругались, он сгоряча и ляпнул, что мол я то еще что, вон Маринке муж изменил, и ничего... ну, в общем, прости.
Марина положила трубку. Семь лет. Целая жизнь. Они достроили дачу, купили машину, сын поступил в институт, съехал. И все это время он спал с ней, завтракал с ней, говорил, что она самая лучшая, а у него в голове, наверное, эта подсобка стояла.
Вечером она ждала мужа спокойно. Даже ужин разогрела. Дима пришел уставший, бросил портфель, чмокнул в щеку.
— Устал как собака. Шеф сегодня совсем с катушек слетел, наорал на всех. Слушай, у нас пиво есть?
— Сядь, — сказала Марина. — Поговорить надо.
— Чего такое? Сын звонил? — он полез в холодильник, достал банку, открыл, довольно хмыкнул.
— Сядь, я сказала.
Дима сел, все еще с улыбкой, но уже настороженно. Она смотрела на его руки, которые всегда казались ей такими сильными и надежными, и представляла, как они тогда, семь лет назад, трогали эту Светку.
— Расскажи мне про корпоратив, — попросила она. — Семилетней давности. Где вы с бухгалтершей развлекались.
Банка дрогнула в его руке, пиво плеснуло на стол. Дима побледнел так, что веснушки на носу проступили отчетливо, как у мальчишки. Он молчал минуту, наверное, как вечность.
— Ты откуда знаешь? — выдохнул он наконец.
— Значит, правда?
— Марин, погоди. Это было... Это ничего не значило. Мы выпили все, я был никакой, она сама... — он затараторил, слова вылетали, спотыкаясь друг о друга. — Я даже не помню ничего толком! Утром проснулся и чуть не сдох от стыда. Я боялся тебе сказать, думал, ты уйдешь. Это ошибка была, дурацкая, пьяная, я же тебя люблю, ты же знаешь.
— Любишь? — переспросила Марина, и ей показалось, что это слово теперь звучит тускло. — Семь лет молчал. Спал со мной, в глаза смотрел. И молчал.
— А что я должен был сделать? Прийти и сказать: «Дорогая, я там немного накосячил, прости»? Ты бы что подумала? — он вскочил, заметался по кухне. — Я жалел каждый день! Каждый гребаный день! Я себе места не находил.
— Места не находил? — Марина тоже встала, чувствуя, как внутри закипает злость. — А когда мы кровать новую покупали, ты место находил? Когда в постель ко мне лез, ты про подсобку не вспоминал?
— Прекрати! — рявкнул он. — Не смей так говорить! Это было семь лет назад, понимаешь? Семь! Я тебе не изменял все эти годы! Ни разу!
— Ой, молодец какой! Герой! — Марина засмеялась, и смех вышел страшным. — Не изменял мне последние семь лет. А то, что было до этого — это не в счет? Это просто так, разминка?
Они кричали долго, до хрипоты. Дима то падал на колени, то снова вскакивал и бил кулаком по столу. Он клялся, что это была единственная измена, что Светка эта давно уволилась, что он скотина, что он все осознал. Потом он заплакал. Марина смотрела на его слезы не чувствовала ни жалости, ни любви.
Через три дня она сказала:
— Ладно. Я прощаю.
Он не поверил сначала, смотрел с подозрением.
— Правда? Ты не шутишь?
— Правда. Мы же семья, — ответила она механически. — Да и муж ты хороший. Был. Давай забудем.
Он кинулся обнимать ее, целовать руки, шептать, что она святая, что он всю жизнь посвятит тому, чтобы искупить вину. А Марина стояла столбом и чувствовала, как внутри что-то сломалось. Она думала: «Я простила. Теперь все будет как раньше». Но не было.
Началась другая жизнь. Тихая, вежливая и отстраненная. Дима старался. Он мыл посуду, пылесосил, приносил цветы без повода. Он заглядывал ей в глаза, пытаясь поймать момент, когда можно будет попросить о близости. Но Марина не подпускала.
Близость случилась через месяц, после того как он в очередной раз умолял, говорил, что так дальше нельзя, что он чувствует себя хуже последней собаки. Она согласилась, как соглашаются сходить к стоматологу — против воли, зажмурившись и терпя. Это было механически, быстро и так мерзко, что после она ушла в ванную и долго терла себя мочалкой. Он понял, расстроился, но смолчал.
За следующие полгода повторилось еще три раза. Каждый раз, как пытка. Дима стал мрачным, перестал шутить, все чаще задерживался на работе. Марина понимала, что если ничего не изменить, их семья распадется. Но ничего не могла с собой поделать. Мысли о подсобке, о Светке, о его руках впились в мозг и не отпускали. Каждое его слово, каждый жест она рассматривала под микроскопом. Улыбнулся соседке — значит, кобель. Задержался на работе на десять минут — значит, опять где-то шляется.
Подруги советовали: «Или отпусти, или забудь». А она не могла ни того, ни другого. Измена стояла поперек горла костью, которую невозможно ни выплюнуть, ни проглотить.
В какой-то момент в голову закралась мысль. Сначала робкая, потом все более навязчивая. Она вспомнила, как сама же говорила другим: «Простила — так прости, не можешь — отпусти».
А тут другой вариант вырисовывался, гадкий, мстительный, но от этого еще более сладкий. «Чтобы не так обидно было, надо сравнять счет», — шептал внутренний голос. — «Пускай тоже узнает, пускай почувствует».
И случай представился быстро. В конце зимы была встреча выпускников. Марина оделась тщательно, накрасилась ярко, чего не делала много лет, и поехала. Там был Лешка Петров. Когда-то в девятом классе он бегал за ней с цветами, писал записки, а она тогда выбрала другого. Лешка постарел, располнел, но глаза смотрели на нее так же восторженно, как и тридцать лет назад. Они пили вино, болтали, вспоминали училку по химии, и Марина чувствовала, как от него исходит волна желания.
Когда одноклассники разошлись по домам, они задержались в гардеробе. Лешка мялся, потом выпалил:
— Марин, давай я тебя провожу? Или может... кофе где-нибудь?
Она посмотрела на него. Он был простой, понятный, предсказуемый. Дима был сложнее, интереснее, но сейчас это не имело значения. Важно было другое — Лешка смотрел на нее так, будто она была самой желанной женщиной на земле. И ей это было нужно, как воздух.
— Поехали в гостиницу, — сказала она спокойно.
Он опешил, но спорить не стал.
Это было не так, как с мужем. Не было многолетней привычки и нежности. Это было дико и стыдно. Она не получала удовольствия, скорее удовлетворение от того, что сделала. Что теперь они квиты. Что она не дура, которую семь лет водили за нос.
Домой вернулась под утро, долго отмывалась в душе, но чувство гадливости осталось. Только теперь это было чувство к себе.
Дима узнал через два дня. Как? Кто-то из общих знакомых видел их с Лешкой в гостинице. Город — большая деревня. Он ворвался в квартиру вечером, не разуваясь, и с порога заорал:
— Ты шл.юха! — лицо его перекосилось, было красным, глаза вылезали из орбит. — Как ты могла? Скажи, ты с ним спала? Отвечай!
Марина сначала растерялась, потом в ней поднялась волна злобы.
— А ты? — спросила она тихо, но твердо. — Ты мог?
— Я — другое дело! — заорал он еще громче. — Я мужик! У меня это случайно вышло, по пьяни, семь лет назад! А ты специально, с этим... с Петровым! Я его знаю, он же мент!
— Заткнись! — крикнула она в ответ. — Какая разница, с кем? Ты мне изменил, и я тебе. Теперь мы квиты! Можешь простить меня, как я тебя простила!
— Квиты?! — он расхохотался, но смех был страшным, истеричным. — Чтобы я тебя простил? Я прощать не собираюсь! Я просил прощения, на коленях ползал, а ты что? Ты просто ждала момента, да? Выждала полгода и нож в спину воткнула!
— А ты мне нож не втыкал? — она уже тоже кричала, срывая голос. — Ты мне семь лет в глаза врал! Спал со мной и врал! А я, по-твоему, должна была стерпеть и забыть?
— Ты сказала, что простила! — он двинулся на нее, сжав кулаки. — Ты мне сказала эти слова! Я поверил! Я душу перед тобой вывернул, я полгода как побитая собака ходил, пытался вернуть все! А ты, вместо того чтобы простить, в постель к менту прыгнула!
— А ты в подсобку нырнул! — заорала Марина в ответ, чувствуя, что сейчас или она его ударит, или упадет в обморок. — Чем твоя Светка лучше моего Лешки? Тем, что она дрянь? А Лешка хороший человек, он меня уважает!
— Уважает? Тра.хать чужую жену — это уважение? — Димка схватил со стола чашку и швырнул об стену. Фарфор брызнул осколками. — Собирай шмотки! Вон из моего дома!
— Это наш дом! — закричала она, отступая.
— Был наш! — заорал он. — Все! Подаю на развод!
Прибежала соседка снизу, тетя Зина, застучала в дверь: «Прекратите немедленно! Полицию вызову!». Димка открыл дверь, рявкнул: «Вызывай, теть Зин, вызывай! Пусть все знают, какая у меня жена гулящая!». Тетя Зина охнула и убежала.
Марина стояла посреди кухни, среди осколков, и смотрела, как муж мечется по квартире, швыряет ее вещи в коридор. Куртки, сапоги, какие-то книги летели в прихожую.
— Чтоб духу твоего здесь не было! — орал он. — И не вздумай на квартиру претендовать, она моя, добрачная!
— А я? — спросила она тихо. — Я пятнадцать лет тут прожила, ремонт делала.
— А не надо было ноги раздвигать! — рявкнул он, и эта фраза ударила больнее, чем осколок.
Марина молча надела куртку прямо поверх домашнего платья, сунула ноги в сапоги, которые валялись в прихожей, и вышла.
Она шла по ночному городу, не разбирая дороги. Мороз щипал щеки, под глазами текли слезы и тут же замерзали коркой. Зазвонил телефон. Теперь орал сын, который уже все знал.
— Мам, ты чего творишь? — голос у сына был растерянный и злой. — Папа мне тут такое рассказал... Ты с ума сошла?
— Сынок, — попыталась объяснить она, но слова застревали в горле. — Он первый... он семь лет назад...
— Мне плевать, кто первый! — перебил сын. — Вы взрослые люди, а ведете себя как подростки! Я с вами обоими разговаривать не хочу!
Он бросил трубку. Марина остановилась посреди пустынной улицы, под фонарем, который мигал. Жизнь, которую она строила пятнадцать лет, рассыпалась в прах за один вечер. Она хотела справедливости, хотела, чтобы ему было так же больно, как ей. А теперь ей было больнее в сто раз. И квартиры нет, и сын не хочет разговаривать. И даже Лешка этот... не нужен.
Она достала телефон, набрала Лешин номер. Долго слушала гудки, потом сонный голос:
— Алло?
— Леш, это я. Марина. Можно я к тебе приеду?
Пауза. Тяжелая, долгая пауза.
— Марин, ты чего? Ночь на дворе. Слушай, у меня тут... ну, ты понимаешь, жена. Давай завтра созвонимся, а?
— Понимаю, — сказала она и отключилась.
Конечно, у него жена. А она кто? Приключение на одну ночь.
Она села прямо на сугроб у обочины, обхватила голову руками. Холод пробирал до костей, но шевелиться не хотелось. Перед глазами стояло лицо Димы, когда он орал про «ноги раздвигать». И лицо сына, полное презрения.
Спустя месяц они развелись. Дима подал на развод мгновенно. При разделе имущества он выставил условия кабальные — либо она получает крошечную комнату в коммуналке на окраине, либо ничего. Адвокат сказал, что шансов мало, потому что она официально нигде не работала последние годы, вела хозяйство, а доказать, что вкладывала деньги в ремонт и покупку, сложно. Да и судья, выслушав их перепалку в зале суда, где Дмитрий в красках расписывал ее «измену с одноклассником», а она пыталась рассказать про его подсобку семилетней давности, только устало поморщилась. Так что, ей пришлось согласиться на комнату.
Сын выбрал сторону отца. Не то чтобы он перестал с матерью общаться совсем, но звонил раз в месяц, сухо, официально, на день рождения присылал открытку с готовым текстом.
Дима через полгода женился. Нашел какую-то молодую, глупую, которая смотрела на него с обожанием. Марина видела их как-то в магазине — он держал новую жену за руку, смеялся, был похож на того Димку, которого она любила когда-то. Только теперь этот Димка посмотрел сквозь нее, как сквозь пустое место, даже не кивнул.
Она жила в своей комнате. Иногда по ночам просыпалась и думала: «А если бы я тогда не стала мстить? Если бы смогла перетерпеть, переждать эту боль?». Но ответа не было. Потому что кость, застрявшая в горле, не дает дышать. Ее можно только выплюнуть. Или подавиться насмерть.
Она подавилась.
В одно из воскресений, листая ленту в телефоне, она наткнулась на пост какой-то женщины в блоге. Та писала: «Простить измену можно только в одном случае — если ты можешь забыть об этом навсегда. Если не можешь — уходи сразу. Не мучай себя и его. Месть не помогает. Местью ты убиваешь последнее, что между вами было. Ты становишься такой же, как он, и это не приносит облегчения, это приносит только новую боль».
Марина долго смотрела на экран. Потом отложила телефон, подошла к окну. За окном моросил дождь, серый, как ее теперешняя жизнь. Она вспомнила, как они с Димой когда-то, в самом начале, бегали под таким дождем босиком по лужам, смеялись, и он говорил, что она самая красивая. Тогда, в той жизни, не было подсобок, не было Светок, не было Леш. Были только они двое и мокрый асфальт.
Где теперь тот асфальт? И те двое?
Она закрыла глаза и заплакала. От того, что простить не смогла, отпустить — тоже, а жить дальше с этой тяжестью оказалось невыносимо.
За стеной у соседей заиграла музыка, глухие басы долбили в стену. Кто-то смеялся, звенели бокалы. Жизнь продолжалась. Чужая, громкая, полная. А в ее комнате было тихо. Только дождь барабанил по стеклу.